Рычал ли Ахиллес как лев? Может быть, решает Телемах. Его глаза были как у Ареса: убивающие одним только взглядом. (На самом деле глаза Ареса не убивают одним только взглядом. Они оцепенели из-за того, что слишком долго смотрели на мир и видели в нем лишь опасность. Это же в конце концов случилось и с Ахиллесом, а потом он погиб.)
На другой стороне острова микенцы – старые воины из-под Трои – стучат в двери всех хижин и мастерских.
– Откройте именем Агамемнона! – орут они. Именем Ореста они пока еще ничего не требуют. Телемах смотрит на них, удивляется, какие потертые у них доспехи, побитые щиты и насколько при этом величественными делают их шрамы.
А потом:
– Двигайся! Прячься за ударом! – рявкает Кенамон из Мемфиса, и Телемах слушается. – Если не можешь перерезать мне горло мечом, хотя бы отсеки пальцы!
Кенамон воюет совсем не так, как Пейсенор.
Если бы Телемах был сыном Аякса или Менелая, он, может быть, вовсе не обратил бы внимания на учение Кенамона и вместо того обратился бы к более доблестному учению Пейсенора. Но он помнит, что он сын Одиссея – Одиссея, любившего стрелять из лука с безопасного расстояния, придумывавшего безумные схемы вроде коня с потайной дверцей и успевавшего добраться до поля боя с достаточной задержкой, чтобы оказаться в третьих-четвертых рядах: «Извините, извините за опоздание, опять колесница в грязи застряла, бесполезная колымага!»
Вспоминая все это, вечером Телемах рычит, упражняясь под руководством Пейсенора, в соответствии с традицией; рычит, чтобы показать, что он воин; однако утром, до того, он примеряется и изо всех сил пинает Кенамона по незащищенному колену, но промахивается и вместо этого заряжает ему в пах.
– Ой, прости, пожалуйста, ой… прости-прости! – бормочет он, но втайне доволен тем, как вышло.
А ночью, хотя церемониальный траур окончен, женихи сидят притихшие под взглядом Электры, восседающей на высоком сиденье, а луна растет, но Клитемнестра не найдена.
В один из вечеров, когда луна уже почти полная, Андремон хватает Леаниру за руку.
– Ты что, во имя Аида, вытворяешь? – рычит он. – Она на меня даже не смотрит. Ты сказала, что заставишь ее поговорить со мной! Ты сказала, что можешь…
Леанира не знает, что думать. Она выдергивает руку, трет ее. Ее и раньше, конечно, хватали, били и дергали. Физическая боль – ерунда. Но ведь это человек, который поклялся быть с ней, теперь же его глаза в свете огня кажутся красными, а женихи ждут за полуоткрытыми дверями, и воздух в галереях дворца липкий и прохладный.
– Она с тобой встретится. Она встретится с тобой скоро.
Он качает головой, отворачивается. Разочарован, не сердит. Опечален ее неудачей, ведь он так высоко ее ценил.
В небесах растет луна.
В одной из бухт спрятана лодка, о которой знают лишь несколько женщин на Итаке.
По крайней мере, раньше знали лишь несколько: Урания, Эос, Автоноя – те, кому доверяют в доме Пенелопы.
Потом про нее узнала Анаит, жрица Артемиды, и шепнула про это в строжайшей тайне послушнице, которая вполголоса передала своей сестре, та тут же рассказала их матери, а она поведала двоюродной сестре, которая поделилась с подругой, а та, вы не поверите, торгует рыбой, и, в общем, через очень короткое время…
Чтобы спуститься к воде, надо сползти по веревочной лестнице, переброшенной через край обрыва. Это опасно. Но если добраться до берега, то там есть черные камни, по которым можно ступать очень осторожно, кое-как придерживаясь за просоленные бороды висячих водорослей и скользкую слизь. Бухта очень тесная и не нужна никому, кроме самых нищих контрабандистов, а рыбачки не ходят в нее, потому что до нее чрезвычайно сложно добираться. Иногда дети ловят тут крабов, а тот, кто отважится пробраться сюда, может, пройдя чуть дальше, за поворот берега, набрать толстых вкусных моллюсков со скальной стены залива, в которую колотят волны.
Лодка принадлежит Урании. В нее помещаются десять человек, шестеро из которых – гребцы. У нее заплатанный треугольный парус и запас сухого мяса и чистой воды, и она достаточно крепкая, чтобы даже при противном ветре донести желающих с Итаки на Кефалонию, где можно найти, например, союзников или убежище. Обычно Урания держит ее на виду, ее женщины выходят на ней в море и возвращаются с неплохим уловом. Иногда она лежит на берегу, у конца тропинки, спрятанная за высокими зелеными кустами, упрямо цепляющимися за мосластые холмы Итаки, словно пальцы эринии, и готовая унести прочь встревоженную царицу, которой срочно понадобилось обратиться в бегство.
Сегодня она в бухте, снаряженная как раз для такого поворота событий, – темное угловатое пятно в темноте ночи.
К краю скалы подходит завернутая в грязную накидку женщина.
