– Никто, – Клитемнестра отбрасывает это слово от себя словно грязь из-под ногтей. – Я смотрела с утеса. Это были греки, одетые в иллирийские шлемы. – Брови ее двоюродной сестры взмывают вверх, и она пожимает плечами. – Поскольку мой муж подчинил себе так много греческих земель, многие греки стали устраивать набеги под видом воинов из варварских племен, кое-как придав себе с ними сходство, чтобы казалось, что они не нарушают мирного договора с Микенами. Это детский прием, его раскусит любой, кто, как и я, много раз принимал при дворе настоящих иллирийских послов и настоящие иллирийские дары.
Вот она; вот та причина, по которой Одиссей женился именно на Пенелопе. Не только потому, что это было удобно и придало ему авторитета, что про нее говорили, будто она дочь наяды и в ее крови есть немножко волшебства. Вот оно, то мгновение, когда ее сестры смеялись, тыча пальцем, и кричали: «Пенелопа – утка, Пенелопа – утка!» – а юная Пенелопа – та, чей отец в младенчестве швырнул ее со скалы, та, кому само море не дало утонуть, послав ей на помощь пусть и не очень изящный, зато доблестный утиный отряд, – сидела, и хоть девочки смеялись, и кричали, и дергали ее за косы, она будто бы пребывала в каком-то ином мире, в другом месте, где ни насмешки, ни оскорбления не могли достать ее, и в ее лице не было ни боли, ни обиды. Наконец им надоело дразнить камень, а Одиссей сел рядом с нею и сказал: «Бессмысленно задирать океан, правда?» – и она подняла глаза на него и промолчала в ответ, но уголок ее губ тронула улыбка согласия.
И вот теперь Клитемнестра, дочь Зевса, сидит в неряшливой хижине на Итаке и говорит с Пенелопой так, как говорила в детстве; а в ответ на нее словно смотрит вода, поверхность которой даже не дрогнет, проглатывая брошенные камешки.
– Ты убила Гилласа в ту ночь, – вздыхает Пенелопа. – Полагаю, ты заплатила ему, чтобы он переправил тебя из Микен на Итаку, а потом собиралась продолжить отсюда путешествие на запад. Но по пути он либо задрал цену так, что ты больше не захотела платить ему, либо понял, кто ты такая, и сообразил, что выручит гораздо больше, если предаст тебя. Да?
– Контрабандисты жадные, – отвечает Клитемнестра, пожав плечами. – Гиллас был не очень жаден и не так уж глуп. Но он угрожал мне, говорил со мной так, будто я какая-то… беженка из Трои! Он собирался предать меня. У меня не осталось выбора.
– Он не ждал от тебя беды. Ты смогла подойти очень близко, почти вплотную, и вонзила свой нож, тот, что сейчас у Семелы, прямо ему в горло.
Клитемнестра не отрицает этого. Она, может быть, даже гордится этим, как я горжусь ею.
– Однако, убив его, ты потеряла удобный путь бегства с Итаки, а его тело скоро бы нашли. Здесь тебе повезло. Явились не иллирийцы, и ты смогла бросить его труп вместе с остальными убитыми. Просто мертвый среди мертвых.
– Ты знаешь, почему налетчики напали именно на эту вшивую деревушку? – спрашивает внезапно Клитемнестра, наклоняясь вперед в свете огня. – Хочешь знать?
– Фенера была прибежищем контрабандистов: там было чем поживиться и не было никакой стражи.
– Любой царице положено такое знать. Но откуда это знали разбойники? Я знаю. Я могу тебе сказать, если ты вежливо попросишь. Я не единственная, кто наблюдал, как горит деревня.
Пенелопа сжимает губы.
– Ты убила Гилласа, оставила его тело, а потом явились разбойники. Это ясно. Но ты уже заплатила ему за часть пути, чтобы он довез тебя до Итаки. Ты отдала ему золотую вещь с печатью Агамемнона. Перстень – другого такого не сыщешь.
– Ты нашла их?
– Нашла.
– Где?
– На трупе Гилласа.
– Ха! Я всегда знала, что ты ворона, а не утка! Оба вы, царь и царица Итаки, падальщики, подбираете крохи с чужих столов.
– Я та царица, которая может спасти твою жизнь, сестра.
– Какая же ты царица? Кто-нибудь кланяется, когда ты идешь мимо; кто-нибудь воспевает твое имя? Вот я – я знаю, что такое править.
– Знала когда-то. А теперь ты просто убийца. А когда тебя найдет Орест, ты станешь трупом.
– Он благонравный мальчик, – резко отвечает она и повторяет тише: – Он благонравный мальчик.
Агамемнон впервые встретил Клитемнестру как раз после того, как убил ее мужа. Их маленький сын плакал в соседней комнате – он появился совсем недавно, и тело Клитемнестры еще болело от родов. Она выхватила кинжал с пояса Агамемнона и попыталась вонзить в его сердце, но он перехватил ее руки и держал ее, а его воины зашли в ту комнату, где был младенец, и младенец перестал плакать. Клитемнестра не сводила глаз с лица мучителя, и в них была такая ненависть – ничто и никогда так не опьяняло его.
Я заполучу это, думал он, пока она пронзала его взглядом.
Я подчиню это.
Агамемнону всегда нравилось что-нибудь подчинять. Кинжал он подарил ей на свадьбу, и она взяла его, не сказав ни слова.
