Слышится топот, и появляется Телемах, как всегда опоздавший к самому занимательному.
– Что произошло? – спрашивает он, не зная, обратить ли этот вопрос Медону, Эгиптию или даже, кто бы мог подумать, своей матери, и в итоге обращается к точке между плечом Медона и носом Пенелопы.
– Клитемнестра сбежала, – бурчит Пейсенор.
– Есть подозрение, что Клитемнестра сбежала, – уточняет Медон, сложив руки на круглом животе.
– Безобразие! – рявкает Эгиптий. – Нам придется умилостивить Ореста!
– Женщину, похожую на мою сестру, видели в гавани, она договаривалась с купцом, плывущим на дальний север, – вздыхает Пенелопа. – Она заплатила ему перстнем, а именно такой был у сбежавшей царицы.
– Помилуй нас Зевс, – потные красные щеки Телемаха бледнеют. – Мы не справились с задачей?
– Можно и так сказать, – задумчиво отвечает Медон.
Мальчик выпрямляется.
– Я пойду к Оресту. Извиниться лично. Это мое царство, и я должен взять ответственность на себя.
Брови Пенелопы изгибаются так, что из них впору делать мост над морем, разделяющим запад и восток, но она ничего не говорит.
– Он… рассердился?
– Кто знает, что думает Орест. – Медон изо всех сил изучает потолок, как будто только что заметил паутину в углу. – Но его сестра была совсем не рада.
– Я пойду к ним. – Телемах, конечно, произносит это очень царственно, выпрямляясь. – Хоть как-то исправить ущерб, нанесенный этим бездарным ведением дел!
Шагает он хорошо, тут ничего не скажешь. До самой двери Электры он добирается, ни разу не споткнувшись и не расквасив нос. Старики и женщины смотрят, как он уходит, и наконец Медон поворачивается к Пенелопе и бормочет:
– Мне предпринять что-нибудь?
– Нет, – вздыхает она. – Хуже он не сделает, а Электре, может быть, понравится слушать униженные извинения от кого-нибудь помоложе. У меня же болит голова, и я пойду к себе в покои, дабы… – Она ищет слова, помахивает пальцами в воздухе, как маленький ткач на потолке.
– Подумать о своих женских горестях? – предлагает Медон. – Полежать, преисполняясь молчаливой боли и траурного страдания?
– Да. Именно. Спасибо.
Она поворачивается, чтобы уйти, но тут Медон наклоняется к ней.
– Завтра полнолуние.
– Я знаю.
– Ты должна поговорить с сыном.
– Да? – Прилив паники, миг непонимания. Что еще она упустила? Чего еще она не видит, что еще попало в то слепое пятно, которые составляет ее сын?
– Пейсенор собирается стоять дозором на скалах со своим ополчением. Если разбойники нападут снова…
– А, понятно.
– Ему очень не повезет, если он встретится с врагом. Но именно это он намерен сделать.
– Что… как ты думаешь, что мне ему сказать? – Всего на мгновение возвращается та девочка, которую знал Медон, проглядывает сквозь лицо царицы. В ее голосе нет насмешки, нет колкости; она не смотрит ему в глаза.
– Скажи, что ты им гордишься, например. Что он очень храбрый.
– А я горжусь? Ты… ты бы сказал именно это?
Медон гладит себя по животу, словно это поклон.
– Ты ведь его мать. Наверняка что-нибудь придумаешь.
Электра говорит:
– Мой брат немедленно отправится на двух кораблях на Гирию и будет спрашивать там о нашей матери. Я останусь на Итаке.
– Конечно, оставайся так долго, как хочешь. Мы готовы служить чем можем. Я отправлю припасы на корабли твоего брата и…
– Боги с нами, – резко отвечает Электра. – Он ее найдет.
А если не найдет, то Менелай в Спарте потирает руки и думает: «Ням-ням, гляди-ка, в Микенах нет царя, какая трагедия, надо же, какая неприятность приключилась с землями, принадлежавшими моему брату, ням-ням-ням».
– Для нас честь служить царю, – говорит Пенелопа и на миг почти забывает, что она взрослая женщина и царица и ей не по чину кланяться Электре и молчаливому мальчику рядом с нею.
Вечером она посылает Эос на хутор Семелы.
Сама она остается во дворце, ткет саван Лаэрта. Женихи рядами сидят в зале. Взгляды Электры обжигают их, как удары кнута, и они не орут, не поют пьяных песен и с удивлением понимают, что этой обсыпанной пеплом девочки они боятся больше, чем ее уехавшего брата.
Как только Эос переступает порог хутора Семелы, Клитемнестра встает и резко спрашивает:
– Где Пенелопа? Где мой сын?
– Царица во дворце, развлекает твою дочь, – негромко отвечает Эос, сложив руки перед собой. Клитемнестра фыркает: развлечь Электру мало кому удается, а если и удается, то редко так, как он намеревался. – Твой сын отплыл на север, до него дошли вести, что тебя видели на Гирии.
– В самом деле? Он поверил?
– Ему показали твой перстень. Перстень, который ты отдала Гилласу.
У Клитемнестры великолепные брови, прекрасно подходящие для того, чтобы выгибаться.
– А наша уточка не такая уж и дурочка. Так когда я отплываю?
– За пристанью все еще следят микенцы. Теперь их меньше, часть отправилась с Орестом, но воин Пилад остался с Электрой.
– Почему? Почему она осталась?
Эос сжимает губы на маленьком напряженном лице: ответа у нее нет. Это волнует ее, но если царица не говорит об этом, то и она не станет. К счастью, Клитемнестра тут же отвлекается на другое, и ни одна не успевает поразмыслить над вопросом.
