– Электра не может следить за всем островом. Любому известно, что ваш островок – прибежище для контрабандистов и разных преступников.
– Завтра полнолуние. Завтра никто не поплывет.
– Почему? Разве это не самое подходящее время?
– В полнолуние приходят морские разбойники.
Клитемнестра наклоняется вперед с внезапным любопытством, глядя на мраморную стену немигающего лица Эос.
– Разбойники? Это вот те ваши якобы иллирийцы?
– Они нападают в полнолуние.
– А, ну конечно. Но они должны были уже прислать гонца с выгодным предложением. Пенелопе нужно откупиться от них. Почему она не откупилась?
Эос молчит. Эос давно научилась молчать.
– А может, цена слишком высока? – шепотом спрашивает Клитемнестра. – Может, ценой они ставят все царство, а? Кто-то из женихов бедокурит? Может, какой-нибудь статный, сильный мужчина подошел к Пенелопе и сказал: «Выходи за меня, и я обещаю, что все неприятности закончатся»? Так и было, да? Какая прелесть. Знаешь, если бы я была царицей Итаки, я бы отвела его к себе в спальню, пообещала бы ему исполнить все его желания, а потом воткнула бы ему нож в глаз и выкинула тело в море. Трагический несчастный случай, сказали бы все. Я бы заплатила поэтам, чтобы они так сказали.
Эос кивает, думая об этом, разыгрывая сцену перед внутренним взором, а потом спрашивает:
– И насколько успешно это получилось у тебя?
Клитемнестра заносит руку, чтобы ударить служанку так, чтобы та полетела кубарем через всю комнату, но Семела перехватывает ее кулак до того, как она успевает нанести удар, и медленно качает головой. Потом отпускает и роняет ее запястье, и Клитемнестра падает вместе с рукой, снова сваливаясь в кресло.
– Скоро, – говорит Эос. – Когда луна будет не такой яркой.
Она еще мгновение смотрит на упавшую царицу, потом разворачивается и уходит.
Заря над Итакой. Последняя заря перед ночью, что будет озарена толстой и полной луной.
В небе нет облаков, и это обидно, потому что ничто не прикроет света полной луны – дара богов, помогающего мореходам. На холме за хутором Эвмея Телемах делает шаг назад, уходя от взмаха меча Кенамона, но египтянин продолжает наступать.
– Если ты отступаешь, я буду наступать! – гаркает он. – Я буду наступать до тех пор, пока отступать тебе станет некуда! Отступай только тогда, когда готовишь ловушку, двигайся!
После, уставшие и потные, Кенамон и Телемах сидят на берегу ручья, выше по течению от того места, где в чистую воду суют мокрые пятаки свиньи Эвмея, и египтянин стаскивает хитон, плещет себе водой в лицо и в подмышки, опускает ноги в воду и вздыхает; Телемах не уверен, что его тощая тушка будет хорошо смотреться рядом с крепким телом взрослого мужчины, но, поколебавшись мгновение, тоже разоблачается, и вот они сидят рядом. Наконец Кенамон говорит:
– Сегодня полнолуние.
Телемах кивает, но не отвечает.
– Боишься?
Телемах качает головой и, к своему изумлению, чувствует легкий тычок в плечо.
– Не дури, парень! Конечно, боишься. Ты думаешь, твой отец не боялся каждый раз, когда шел в бой? Тот, кто боится, увидит копье, летящее ему в глаз. Тот, кто боится, выберет верное место и время для удара. Все вот это… – Кенамон обводит широким жестом раскиданное кругом оружие, – не для того, чтобы научить тебя, как пользоваться мечом или щитом. А для того, чтобы научить тебя сосредоточиваться, двигаться тогда, когда ты слишком испуган, чтобы думать.
В лесной чаще над храмом Артемиды Теодора упражняется с луком. Она натягивает тетиву и – пиу, пиу, пиу! – пока наконец Приена не подходит к ней и не говорит:
– Хватит мучить дерево.
Теодора снова натягивает лук, выдыхает, отпускает стрелу. Приена смотрит и ничего не говорит. У Приены нет дома, который она могла бы защищать. Ее домом был ее народ, а ее народ уничтожен. Она не знает, нравятся ли ей женщины, которых она учит; она знает, что ей никогда не понравится царица, которой она служит. Но она помнит, что такое дом, и видит отблеск этого в глазах Теодоры, и на мгновение ей чудится особая красота, и все это очень сильно сбивает ее с толку.
Кенамон говорит:
– Поосторожнее в бою, парень, – а Телемах встает, бренча бронзой.
Телемах кивает, а египтянин смотрит ему вслед, пока тот не скрывается с глаз.
Закат, золотое зеркало на море, кровавая кайма на западном небе.
Пейсенор сидит вместе с другими начальниками ополчения: Эгиптием, Полибием, Эвпейтом.
– Когда они появятся… – начитает Пейсенор.
– Если вообще появятся! – вставляет Эвпейт.
– …нам надо будет сосредоточить силы.
– Ну тогда гавань, конечно! – восклицает Полибий, и одновременно с ним Эвпейт говорит так, будто иное было бы несусветной глупостью:
– Ну конечно, зерно.
Мгновение они мрачно смотрят друг на друга. Эгиптий прокашливается и добавляет:
– На севере незащищенные деревни…
– Без гавани Итака умрет с голоду, – заявляет Полибий, подчеркивая каждое слово тычком пальца в воздух.
– Без зерна Итака тоже умрет с голоду! – возражает Эвпейт.
– На пристани есть своя стража, а амбары в глубине острова… – начинает несмело Эгиптий. Кажется, я поняла, почему Одиссей не взял этого советника с собой на войну.
