Но тут Эвриклея восклицает: «Мой золотой!» и «Ужасная рана!» – и покрывает его лоб слюнявыми поцелуями, и обнимает его, хоть он и морщится, а Пенелопа стоит и смотрит. Телемах не отзывается на заботы старой кормилицы, но и не отталкивает ее, не сопротивляется, когда она говорит ему, что он герой, настоящий мужчина. «Ах, вот ужас-то, вот ужас, ты столько врагов перебил, правда же, и дедушку спас, спас своего дедулю, ты настоящий мужчина, настоящий мужчина, какая ужасная рана!»
Иногда мне хочется покарать Эвриклею за то, что она такая невыносимая, но если приглядеться, то в ней есть что-то общее со мной, и от этого мне неуютно; я отвожу от нее свой гнев, и мне не по себе от всего этого, но я предпочитаю не пытаться понять почему.
Пенелопа выдыхает, и во все дальнейшие годы она будет порой удивляться тому, что еще дышит.
Вот наша картина.
Телемах, сидящий на земле, и причитающая над ним Эвриклея.
Женщины Итаки, уносящие тела его друзей.
Эгиптий и Пейсенор, застывшие в молчании своего провала.
Сгоревший хутор отца царя Итаки.
Лаэрт, молча сидящий на своем табурете, будто на троне Зевса, спиной к пеплу своей старости.
Кенамон, стоящий поодаль.
Амфином, стоящий поближе.
Пенелопа посреди всего этого – ветер дергает ее покрывало, прячет слезы в ее глазах от взгляда мужчин.
Все бы так и оставалось – я уверена, что ни мать, ни кормилица не смогли бы заставить Телемаха или Лаэрта сдвинуться с места, – но тут появляется другая. Электра, верхом, по обе стороны от нее микенские воины. Она оглядывает пепелище, чувствует в воздухе запах крови, слышит песнь плакальщиц, быстро считает тела окровавленных мальчиков, которые грузят в тележку, запряженную ослом, видит Телемаха, колеблется, потом приближается к нему.
Она проходит мимо Пенелопы, мрачно смотрит на Эвриклею, и та отползает, съежившись, под ее взглядом; потом Электра опускается на колени перед молчащим раненым мальчиком и берет его руки в свои.
– Телемах, – говорит она громко, в ее голосе ни следа доброты, ни отсвета сочувствия. Он медленно поднимает глаза на нее. На ее лице две линии, проведенные пеплом, словно оно разбито пополам. Она сделала это в память об отце, но сегодня, вероятно, и в память об Итаке.
– Месть, – говорит она.
Он моргает, как будто это слово на незнакомом ему языке; а за спиной у царевны застывает Пенелопа.
– Месть, – повторяет Электра, сжимая его ладони. И снова: – Месть.
Он кивает, медленно поднимается, морщась от боли по всему телу, – позже, когда снимет доспехи, он обнаружит, что по всей груди и рукам у него синяки: в его тело впечатался металл, отбивавший удары металла. Она улыбается короткой мерцающей улыбкой, а потом вдруг обнимает его, крепко держит, отпускает. Его кровь пачкает ее молочную кожу, и она довольна.
– Месть, – выдыхает он, и Электра улыбается так, будто увидела в нем своего.
Лаэрта приводят во дворец, в его прежние покои. Он нюхает воздух и говорит:
– Тут кто-то спал!
– Орест, царевич Микен, – отвечает Пенелопа, опустив голову, как всегда в разговоре со свекром.
– М-м-м. – Он хотел было устроить шум, ему так хотелось вдоволь попортить жизнь всем окружающим, чтобы всем было так же погано, как ему самому; но Орест, сын Агамемнона… Даже Лаэрту приходится признать, что это, вероятно, приемлемо, хоть и едва. В наше-то время.
Женихи собрались перед воротами дворца. Они вроде как пришли выказать уважение, но на самом деле большинство их думает: опять траур? Еще несколько дней без веселого пира, под взглядами Электры и Пенелопы из-под измазанных пеплом век?
Андремон стоит позади, и, когда Пенелопа проезжает мимо него на своей серой кобыле, он глядит на нее, приподняв брови, будто спрашивает: «Ну что, не хватит с тебя?»
Она не смотрит на него.
Электра стоит у двери покоев Пенелопы.
– Разбойники, Пенелопа? – бросает она.
В ее устах это звучит как нравственное уродство или заразная болезнь, принесенная из дома свиданий. В голосе слышится намек: попробуй кто поразбойничать в ее царстве – она бы съела их на ужин. Атриды всегда выказывали некоторую слабость к блюдам высокой кухни из человеческой плоти.
– Разбойники, – отвечает Пенелопа и более ничего говорить не хочет.
Когда Телемах, окровавленный, но на ногах, проходит через молчаливые улицы города, никто не встречает его приветственными кличами. У ворот дворца к нему подходит Амфином, пытается говорить какие-то слова утешения, те, которыми обмениваются воины:
– Телемах, я…
Но юноша смотрит на него так, что даже Амфином отшатывается и закрывает рот.
– Сейчас тебя искупаем, умастим маслом, моя радость! – кричит пронзительно Эвриклея. – Горячую воду, несите горячую воду!
Служанки ввосьмером почти час наполняют горячей водой ванну, которую Эвриклея сама приволокла по каменному полу, и каждое мгновение этого часа она верещит и визжит, что они слишком медленно, слишком медленно это делают, бестолковые девчонки!
Когда в ванну выливается последнее ведро, в бане появляется Пенелопа и говорит:
– Я сама все сделаю.
