Женщины ее совета учтиво стоят молча, а Пенелопа шагает туда-сюда, проклинает, ругается и снова шагает, выпуская в прохладную темноту ночи скопившийся за день огонь. Приена стоит вооруженная, положив руку на рукоятку меча, как будто ждет, что налетчики явятся снова, вот-вот выползут из моря – она была бы рада. Она наблюдала за ними из лесной темноты и да, о да, теперь знает их, чует их запах раздутыми ноздрями. Теодора стоит рядом: в руке лук, на поясе колчан. Мозоли на сгибах ее пальцев полопались и теперь зарастают новой кожей, теплой и толстой. У Семелы при себе охотничий нож, что вполне приемлемо для женщины, обрабатывающей эти непростые земли, – не столько оружие, сколько неожиданно острый инструмент, смотря кого спросить. У Эос и Урании оружие спрятано, как и подобает женщинам дворца. Только Анаит не вооружена. Может быть, она думает, что ее, когда все начнется, защитит Артемида.
Мысль об Артемиде пробегает по мне как олень, неприятно топоча по сердцу. Мне придется как-то решить вопрос со своей падчерицей, и не мешкая, до новолуния. Афина, Тартар ее побери, тут права.
– Что угодно он мог сделать, куда угодно отправить их, но сюда?! Это нарушает все законы, все установления благородства, он ест мою еду, пьет мое вино, он… Как он смеет?!
Перед советом мужчин у Пенелопы нет возможности задавать такие вопросы. Ответы, конечно же, очевидны, но она задает вопросы не потому, что не знает на них ответы. Она восклицает их, как часто делают женщины, пытаясь постичь те заносчивость, самоуверенность, жизнерадостную убежденность в том, что тебе все должны, что царит среди мужчин за ее столом. Это ощущение так давно вырвано у женщин, что, хоть они и видят своими глазами все приметы, говорящие им: вот, смотрите, это правда, – в глубине души они все равно верят в это с трудом. Я однажды почувствовала себя так, когда Зевс держал меня за загривок, заскучав с моими сестрами, его прошлыми женами. Я знала, что он делает со мной, понимала по его взгляду, что он думал, будто берет то, что ему причитается, совершает нечто логичное и уместное, и все же до сего дня часть меня все равно не может этого понять. Я вижу это выражение в его глазах, когда он смотрит на женщин, и понимаю, что царем среди богов делает его не молния, которой он управляет, а то, что он сам верит в свое превосходство.
– Любопытно, что они пришли за Лаэртом, – говорит наконец Приена, которой, вероятно, надоела ярость Пенелопы. – Это смело.
В ее голосе отзвук восхищения. Противостояние усилилось, и ей приятно осознавать, что разбойники, которых она будет убивать, – на самом деле воины, достойные ее внимания, а не просто какие-то греческие твари. В этом есть нечто от чести – странное слово, которое, как она думала, оставлено в прошлом, но теперь оно начинает просвечивать на горизонте ее памяти.
– Андремон, – рычит Пенелопа, швыряя это имя наземь как проклятье. – Он пытается навязаться мне в мужья, похитить отца Одиссея! Его отца – какая наглость, какая…
– И ему почти удалось. – До нее доносится голос Приены, и я вижу, как на лице Афины мерцает улыбка, улыбка стратега, наблюдающего за тем, как кто-то другой строит военные замыслы. – Лаэрту повезло, что он успел проснуться и убежать.
Эй! Повезло?! Я тебе покажу «повезло», нахалка, я…
Анаит прокашливается – может быть, она и вправду хорошая жрица и чувствует в воздухе отзвук божественного неудовольствия.
– Повезло. Или это благословение богов.
Я слегка успокаиваюсь, противясь желанию наслать на голую шею Приены насекомых, чтобы они искусали ее и отложили там свои набухшие желтые яйца.
– Неужели мы ничего не можем сделать с Андремоном? – задумчиво спрашивает Урания. – Есть ведь способы его… опрятно убрать.
– Ты предлагаешь мне разделаться с одним из моих гостей? – резко спрашивает Пенелопа, все еще скалясь даже на тех, кого любит. Урания поджимает губы, тщательно обдумывая богохульную мысль. Пенелопа отгоняет ее, недовольно хмурясь.
– Даже если я отделаюсь от Андремона потихоньку, остальные все равно не поверят, что я ни при чем. Даже если один из них возьмет и сам прыгнет с утеса, они все равно обвинят в этом меня. Скажут, что это я его довела своими каверзами. Нам придется разобраться с Андремоном иначе. Доказать всем, что он нарушил законы гостеприимства, чтобы его можно было уничтожить и в глазах всех это было праведно.
– А, ну, подумаешь, какая малость, – вздыхает Урания.
– Где Леанира? – спрашивает Пенелопа, поворачиваясь к Эос.
– Все еще во дворце. Она работает и ничего не говорит.
– Она разговаривает с Андремоном?
– Он говорил с ней накоротке вчера вечером, но если она с ним встречалась с тех пор, то этого никто не видел.
Короткий кивок; с этим разбираться потом.
– Когда женщины будут готовы? – Пенелопа поворачивается к Приене, которая смотрит на луну, будто ищет у нее ответа.
