– Она явно что-то подозревает. Да, подозревает. Если бы она полностью поверила в историю с перстнем…
– Ну конечно, это твоя придумка, – стонет Медон, хватаясь за стол, как будто ему стало дурно. – Вся эта история с гонцами, Закинфом и… Ну конечно, ты это придумала. Что ты наделала?
– Я попыталась направить их на Гирию, – вздыхает она. – И оттуда, как я надеялась, домой с пустыми руками.
– Ты же знаешь, что они не уйдут с пустыми руками! Им нужна чья-то смерть!
– Я пыталась выиграть время.
– Время для того, чтобы Электра всюду совала нос! Время для того, чтобы они решили, что Итака – их враг? Во имя Зевса, о чем ты думала?!
– Я думала, что Электра поверит, – резко отвечает она, повышая голос, потом поспешно понижает его, увидев, как взгляд Эос невольно обращается к двери, и рычит сквозь зубы: – Я думала, что они уедут, и Клитемнестра уберется, и мы вернемся к нашей обычной, родной, суровой и беспросветной действительности!
Медон качает головой, сильнее вцепляется в стол, выпрямляется, открывает рот, не может найти слов, снова оседает.
– Нас всех ждет жуткая, жуткая смерть, – заключает он.
– Спасибо, советник, за такой мудрый совет.
– Что теперь будешь делать?
– Не знаю. Я не рассчитывала, что Электра останется так надолго или что ее люди с таким воодушевлением будут исполнять свои обязанности. Я что-нибудь придумаю. Она не может остаться здесь навсегда.
Медон кивает, хотя он и не согласен: немой жест человека, который увидел неизбежность и принимает ее без удовольствия.
– А наемники?
– Наемники, – сердито хмурится Пенелопа. – Они живут для того, чтобы им платили, а не для того, чтобы драться. Лучше уж заплатить Андремону напрямую, да и все.
Медон резко выпрямляется, как будто его ударило молнией.
– Андремону?
– Что? Ах да, ты не…
– Разбойники – это люди Андремона? Ты уверена?
– Да, уверена.
– Этот… этот стервятник ест за столом Одиссея, пьет вино Одиссея, и его люди пытались похитить отца Одиссея?
– Как-то так, да.
– У тебя есть доказательства? Если ты сумеешь это доказать, мы можем казнить его прямо сейчас.
– К сожалению, у меня нет доказательств. Пока это мое слово против его слова.
Те немногие силы, что еще оставались у Медона, снова покидают его. Он выглядит бледным, почти больным, таким же серым, как Пейсенор, и по схожей причине.
– Выходи за него.
– Что?
– Выходи за него. Это единственный способ. Он хочет именно этого, а мы не в том положении, чтобы отказывать.
Пенелопа сжимает губы. Она бросает взгляд на Эос, у той нет на лице ответа, но Медон видит этот взгляд и с последним усилием бормочет:
– Что? Чего еще я не знаю?
– Ты знаешь, что из всех мужчин я доверяю тебе…
– В последний раз, когда ты это говорила, тебе был двадцать один год и ты украла один из браслетов свекрови, чтобы дать в залог за партию масла.
– И это оказалось отличное вложение, разве нет?
Медон знает Пенелопу дольше, чем знал ее собственный отец, и, если честно, может быть, испытывает к ней больше симпатии, чем ее отец.
– Что ты еще наделала? – тихо спрашивает он и не знает, какое из чувств в его груди – печаль, страх, гордость, обида, любовь – сильнее.
Долгий выдох. Потом Пенелопа говорит:
– Я не говорила тебе потому, что это могло показаться… политически неверным, если бы кто-то узнал. И может быть, в зависимости от твоих взглядов… немного святотатственным.
Он воздевает руки.
– Ну конечно! Святотатство! Чем же еще и завершить день?!
– Как ты знаешь, на востоке есть женщины, которые сражаются наравне с мужчинами…
У него отваливается челюсть так, что он слышит хруст в ушах.
– Ты что…
– Например, Пентесилея сражалась с самим Ахиллесом…
– И погибла!
– Все, кто сражался против Ахиллеса, погибали. Он же Ахиллес.
– Если цари Греции узнают, что ты намереваешься собрать войско – собрать женщин, войско из женщин! – если женихи узнают…
– Они не узнают. Никто не узнает.
– Как можно спрятать войско?
– Медон, – укоризненно тянет Пенелопа, – ну что за дурацкий вопрос. Его прячут ровно так же, как прячут свои успехи купца, свои навыки земледельца, свою мудрость в политике и свой врожденный острый ум. Его прячут под видом женщин.
Медон открывает рот, чтобы возразить, расшуметься, как чайка, клекочущая над гниющей рыбой, но он понимает, что слова ушли от него. Побежденный, он чуть не врезается в стол позади себя, а Эос встает, собирает клубки и по кивку Пенелопы идет к двери.
– Жуткая, жуткая смерть, – еле выговаривает Медон, и это его последнее слово в разговоре.
Пенелопа мягко прикасается к его руке.
– Дело идет к развязке, – произносит она без злобы и без удовольствия. – Есть дела, в которых мне по-прежнему нужна твоя помощь.
Леанира.
Она все еще здесь.
Эвриклея смотрит, как она шурует угли в кухне, готовя очередной бесконечный пир, и сердито хмурится:
– Потаскуха троянская!
Леанира слышит слова, но они пролетают у нее над головой.
Эвриклея раньше была искуснее в своих оскорблениях, у нее был дар к жестокости, которая прорез
