Посмотрев внимательнее, Ирина не поверила своим глазам. Моргнула. Нет, ошибки быть не может.
– Аврора Витальевна? – шагнула она к женщине.
Та вздрогнула, но не растерялась.
– А вы, простите, кто? – спросила она холодно.
– А мы те самые люди, которые постановили считать вас мертвой, – отчеканила Ирина.
– Ах вот как? В таком случае я понятия не имею, о чем вы говорите. Извините, но вы приняли меня за кого-то другого.
Ирина знала за собой этот грешок, чужая наглость и хладнокровие всегда поднимали ее на борьбу.
– Например, за Ксению Илиодоровну фон Таубе? – выпалила она.
Чернова и тут не потеряла самообладания, только сглотнула и переложила авоську в другую руку.
– Неожиданно, – усмехнулась она.
– Аврора Витальевна, – вступила Олеся, похоже, самая шокированная из всех троих, – мы очень рады, что вы живы, и не хотим заявлять…
– Да, да, в первую очередь мы хотим выяснить правду, – кивнула Ирина.
Чернова задумчиво улыбнулась:
– Что ж… Вечно это все равно продолжаться не могло, – она открыла дверь парадной, – ну что, рискнете, девочки? Зайдете или на улице будем мерзнуть?
Переглянувшись, Ирина с Олесей ступили в темный подъезд.
– Я как знала, что с утра надо к детям ехать, – говорила Аврора, усаживая их в просторной кухне и зажигая газ под чайником, – но Илюше загорелось в шахматы играть. Видно, судьба, сколь веревочка ни вейся… Сырники будете?
Ирина с Олесей синхронно отказались.
– Зря, вкусные. Тогда колбаски порежу. А вы, дорогая, может, огурчиков хотите? – улыбнулась она Ирине.
– Нет, эти пристрастия у меня давно прошли.
– Ну тогда печенье кушайте. И вот еще, – Аврора достала из буфета плитку шоколада в незнакомой Ирине обертке сдержанных тонов, явно импортную. – Сейчас он вам ни к чему, а в роддом с собой возьмите. При схватках незаменимая вещь.
Она так посмотрела на Ирину, что та покорно сунула шоколадку в сумочку.
Огляделась по сторонам. Кухня создавала ощущение одновременно старины, чистоты и уюта. С высокого украшенного лепниной потолка свисала старинная люстра в медных завитушках, в то же время шкафчики были самые простые, белые с алюминиевой полоской по нижнему краю. Дверцы были испещрены переводными картинками, видно, старались многочисленные внуки. В углу пыхтел старый, в форме обмылка, холодильник «Юрюзань» с почти стершейся эмалью и массивной ручкой-замком. На подоконнике буйно росли цветы, названия которых Ирина, к стыду своему, не знала, а в уголке сиротливо жались майонезные банки с проросшими луковицами.
В кухне не было хирургического порядка, но Ирина с удовольствием села за накрытый чистой скатертью стол, взяла чашку без следов налета и вообще почувствовала себя уютно и в полной безопасности.
Наполнив чашки и удостоверившись, что гости обеспечены едой, Аврора села и начала рассказ.
Детство запомнилось Ксении бесконечным счастьем. Она была слишком мала, чтобы понимать надвигающуюся угрозу, и родители не спешили развеять ее безмятежность. Все рухнуло в один миг, когда забрали отца. Могущественный добрый богатырь, каким он представлялся дочери, вдруг оказался сломлен злой силой, воплощенной в том самом человеке, которому они в школе отдавали салют и благодарили за счастливое детство. Мать Ксении не успокаивала себя тем, что это ошибка, разберутся и выпустят. Вообще называла вещи своими именами, и террор для нее был террором, а не перегибами на местах. Ксения с матерью в полной мере познали все прелести положения членов семьи изменника родины, очереди в тюремное окошко, голод, но самым страшным для Ксении оказался ультиматум, который ей выдвинули в школе. Она должна была публично отречься от отца на пионерской линейке, иначе следовало исключение из этой достойной организации и, по сути, гражданская смерть. Мама советовала ей поддаться, ведь, в сущности, эти слова ничего не значат, папа все равно останется ее папой, а низкие люди не в счет. Им можно говорить все что угодно. Но Ксения заартачилась. Пока педагоги и вожатые решали, что делать со строптивой пионеркой, взяли мать Ксении. Предвидя свой арест, она дала девочке адрес Виталия Горбатенко.
Ксения побежала к нему и сделалась Авророй. Она специально попросила вписать в метрику какое-нибудь вычурное и несерьезное имя, так было легче считать, что происходящее – это не взаправду. Девочка не хотела соглашаться на перемену личности, но школьная травля решила дело. Ксения Таубе, дочь врага народа, везде будет изгоем, если не отречется от родителей, и ей показалось правильнее отречься от самой себя.
Виталий оказался очень хорошим человеком, так что Аврора начала называть его папой без сильного внутреннего сопротивления.
