Что-то — еще непонятно что — словно плетью огрело Постму. Что-то такое, секунду назад увиденное. Где? На афишной тумбе. Это точно. Но что? Неужели афиша? Почему? Ведь Постма в земные театры не ходил принципиально — во-первых, не любил, во-вторых, не понимал, в-третьих, отвлекало! Он повернулся и съел афишу взглядом. Странно, ничего выдающегося, хотя и несколько необычно:
Постма подошел поближе, и той же плетью его шваркнуло еще раз. Теперь-то понятно, в чем дело. На афише мелким шрифтом значилось после слова «премьера» — «автор Постма»; после слова «подарков» — «вход свободный». Очень удивился Постма. Даже оранжевым потом изошел. Не писал он пьес в своей жизни — вот беда! Вообще ничего не писал, даже стихов, если не считать жалоб в Комитет по Контакту и объяснительных записок по месту жительства. Поэтому решил прояснить невероятную загадку и зашагал к Духанному переулку — там театр стоял.
Именно: дом пять. Большое светлое здание с колоннами, по архитраву — красный кумач протянут, на нем крючковатой вязью слова: «Гастроли Бурляндского Драмтеатра».
По ступенькам бежал розовощекий администратор и восторженно кричал:
— Наше вам, наше вам, дорогой приблудянин Постма! На пьеску свою пожаловать изволили? Милости просим!
— Почему же — «на свою»? — заволновался Постма. — И не на свою вовсе. Так, знаете ли, заглянул, думал, аншлаг.
— Помилуйте, батенька! — замахал руками администратор. — Зачем же сразу-то отрекаться? Ни труппы не знаете, ни режиссуры не видели, а туда же! Потом свет у нас — вообще закачаетесь. Не говоря уже о шумовых эффектах. Ваша, ваша она, драмка-то, без дураков. Только об аншлаге вы зря, — эдак обидеть нас можете, Какой уж там аншлаг, при нынешнем авторе, сами посудите? Да вы заходите, заходите, здесь ступеньки, осторожнее, тут у нас темно, хе-хе, экономия, к слову сказать, зато оркестр сейчас из ямы вызовем, тушик сыграем, либретто дадим почитать…
— Стоп! — закричал Постма, подавленный словоизвержением администратора. — Либретто, простите, чего? Нешто оперу играете?
— А это уж у вас спросить надо, милый, оперу или там что. Сами такое написали…
— Ничего я не писал! — пожелтел Постма. — Я, если хотите знать, ручки уже год не держал. Книги и газеты вот держал. Потом журналы, брошюры по технике безопасности, драхмы, инструкции разные, франки, письма, открытки, памятки, кванзы, билеты автобусные, сопроводительные, юани, накладные, даже неоконченные рукописи моих друзей, забытые в метро, — это пожалуйста. Но писать — не писал! Я — читатель, а не писатель.
— Писали, писали, — мягко успокаивал администратор. — Сейчас все пишут. Говорят, что только читают, а на самом деле пишут: вечерами, ночами, рассветами, дома, на работе, в трансмагнитке, в метро, даже в лифте. Знаем мы вас, скромных. Гонорарчик небось на книжке уже, а? Или, может, у вас на Сфере специальный банк есть?
Постма горестно вздохнул и замкнулся. Шут его знает, чертовщина какая-то творится. Может быть, и впрямь написал? Забылся как-нибудь во время чтения — и написал. Только восемь актов — не многовато ли? И название чудаковатое — «Крандапея». Надо же такое выдумать! Впрочем, чего с устатку не сподобится сочинить? Может, зато хорошо написал? Может, ты, дорогой приблудянин Постма, никакой не читатель, а, прямо скажем, великий драматург?
— А почему у вас, уважаемый гражданин администратор, вход свободный? — осмелел и загордился Постма. — Как это так: на моей пьесе — и вдруг свободный?
— А потому, золотко мое, — почему-то очень тихо и неожиданно грозно зашипел администратор, — что вы такую нам пьеску подбросили!.. Бесплатно-то никто не идет, а вам еще за деньги подавай. Думать надо, когда пишете!
Постма очень обиделся. Надо же, сначала на спектакль зазвали, по мраморным ступенькам под руки повели, оркестр пригласили, а теперь ругаются.
Но тут погас свет, и Постма остался один. Во всем огромном зале — один, с увесистым томом либретто в руках. Ударил гонг, Постма вздрогнул, занавес взвился, пьеса началась.
