В подвал вели две двери: одна с улицы, другая из кладовки. Теоретически, во вторую часть подвала может быть вход с улицы, но искать его сейчас – ночью – Дин не рискнул бы. Можно было попросить ребят помочь, но он не хотел пока никому рассказывать о посетившей его идее. Ведь новая кладка, в конце концов, могла быть следствием ремонта старой стены, и тогда никакого второго подвала с той стороны нет. Отключив водонагреватель от сети, Дин поднялся наверх, прикидывая в уме. Вход во вторую половину подвала мог быть в гостиной или в спальнях, но где? Там уже все обыскали, исследовали и кое-где заменили во время ремонта второй спальни. Дин пытался представить себя сперва на месте деда, представляя, как бы он замаскировал вход, потом – на месте неизвестного строителя дома. По правде говоря, это не слишком помогало, но была хотя бы видимость какой-то работы.
Хоть отопление работало исправно, отсутствие горячей воды в кране сказалось на состоянии Дина: он снова начал мерзнуть. Хотя, может, в том повинен был прохладный подвал и его тайны. Не дожидаясь Эйдана и его укоризненного взгляда, Дин залез в кровать вместе с ноутбуком и укутался в одеяло, выставив наружу один нос. Чуть отогревшись, он едва не задремал, но стук входной двери вернул его к реальности.
– Это мы, – громко сказал Эйдан из холла.
Дробный звук, похожий на стук множества мокрых камешков об пол, просыпался от двери до кровати Дина и материализовался в виде ледяного собачьего носа, снующего под одеялом.
– Ай! Пес, прекрати, не щекочи меня! А-а-а-а!!! – верещал и смеялся, заходясь кашлем, Дин, отбиваясь одеялом от восторженного щенка.
– Ух и здоров он плавать, – сказал Эйдан, заходя в спальню. – Ничего, что я не одет?
Дин увидел его, замер и поперхнулся, чем тут же воспользовался щенок, немедля облизавший лицо обожаемому спасителю примерно восемь тысяч раз. Эйдан пришел не одетым, совсем, вообще не одетым – одежда, которую он снимал, уходя, сейчас висела у него на сгибе руки, и на этом ее роль в создании образа романтического героя заканчивалась. От босых ступней и до мокрых кудряшек на Эйдане не было ничего, кроме капель воды и прилипшей на щиколотке травинки. Особое внимание приковывал торчащий как маяк член.
– Э-э-э-э… Хм. Эйдан, это ты мне так рад, или оно так всегда, просто я не замечал? – сглатывая набежавшую слюну спросил Дин.
– Тебе, конечно, – глаза у Эйдана стали черными, опасными. – Я так волновался за тебя, так спешил… а теперь вот.
– Я надеялся, что мы займемся этим, когда ты вернешься, – признался Дин. – А пришлось даже подождать. Иди ко мне?
Он подвинулся вместе с одеялом, освобождая половину матраса, и щенок, будто сообразив, спрыгнул на пол и принялся играть с носками Эйдана.
– Едва доплыл сейчас, – признался тот, садясь рядом. – Все время думал о тебе, как приду, как стану гладить и целовать…
– Меньше слов, дорогой, – усмехнулся Дин. – Мне отвечать больно.
Он лег на живот, подставляя Эйдану спину, и блаженно щурясь. Сильные руки словно гнали прочь из тела холод и слабость; уже через пару минут Дину было жарко и тяжело дышать. Там, где к его коже прикасались волосы Эйдана, будто расцветали невидимые теплые цветы, пускали корни и ползли вглубь, захватывая все больше и больше места. Дин урчал и хватал воздух ртом, стискивал подушки и царапал ткань постели. Поцелуи Эйдана, сперва аккуратные и ласковые, становились все более жаркими и долгими, а руки его пробирались в самые укромные места и тайные точки. Он настолько безошибочно находил участки самой чувствительной кожей, что у Дина мелькнула мысль о тайной карте, которую Эйдан нарисовал и выучил, чтобы всегда удивлять его.
– Вас учат этому в море? – прохрипел он, нетерпеливо ерзая животом по простыне.
– Чему нас только не учат, – бархатно зашептал Эйдан ему на ухо, обдав запахом водорослей и сигарет.
Его смоченные слюной пальцы уже настойчиво толкались внутрь, расширяя себе проход.
– Смазка-а-а…ох… – попытался воспротивиться Дин, но тут же выгнулся, кусая подушку.
В море учили хорошо. Снова гигантская колыбель качала их на волнах, и Дин плыл, как безвольная щепочка, по бесконечным горам, от правого уха к левому, с левого плеча на правое… Вода была синей, и зеленой, и немного оранжевой – будто северное сияние пролилось с неба и застыло, как расплавленный воск. Дин гнулся и плавился, звал и отпускал от себя, но только чтобы потом снова ловить отражение курчавой темной луны в своей воде, и волны росли вокруг них, как густой еловый лес вокруг глубокого пруда, как черные ресницы в первый же день, на ветру. Огонек сигареты горел внутри, медленно разрастаясь и занимая всю поверхность неба над головой, топил их жаром и яркостью, давил, как огромное солнце, и давал дышать только на вершине волны. Ветер ударил в затылок горячей волной, и вода стала жемчужной, тихой и послушной, тающей каплями на руках и животе, словно морской владыка от своих щедрот обсыпал их драгоценностями. Они лежали обнявшись, выброшенные на берег и опустошенные, но полные друг другом; их сердца бились почти одновременно.
