5. Опыт Майкельсона-Морли служит доказательством вывода Бергсона о принадлежности времени человеческому существу. Абсолютный характер скорости света определяется измерением ее по отношению к человеку, но не к источнику света и ни к чему иному, и потому не зависит от собственного движения испускающего свет источника. Таким образом, теория относительности Эйнштейна и теория реального дления Бергсона дополняют друг друга в истолковании времени и пространства.
Глава 12
OMNE VIVUM E VIVO!
Жан Батист Ламарк.
Лекция 1800 г.
Живые организмы есть генераторы времени. Этот вывод, на который наводило развитие описательного естествознания, распознаваемый в начале двадцатого века только в интуициях и догадках отдельных ученых, но обсуждается, как мы видели, среди философов. Он не был востребован в респектабельной физико-математической науке и не признан в правах, его относили к области натурфилософии, психологии или вообще художественного творчества. Идея “времени жизни” вступала в чересчур явное и жгучее противоречие с развитием всего природоведения.
Хорошо, допустим, мы согласимся с этим необычайным выводом, скажет механик. Но это ведь геоцентризм, который в каком-нибудь шестнадцатом веке и доказывать не надо. И размеры Вселенной были небольшими в глазах тогдашних ученых. Как говорил Кювье, греки считали Луну равной Пелопоннесу. Все были уверены, что Земля, жизнь и человек сам сотворены сразу и совсем недавно, каких-нибудь шесть тысяч лет. Но как только воцарилась механика, вскрылась вся наивность этих мнений. Астрономия проникла в не поддающуюся воображению глубину Космоса, а исследования ближних планет показывают практически полную бесперспективность обнаружить жизнь по соседству с Землей, а про дальний Космос с его температурами и говорить нечего. Наука совершенно ясно показывает, что жизнь существует только на Земле, на каком-то ничтожном клочке мироздания.
И если астрономия открыла истинные размеры Вселенной, то геология шаг за шагом вскрыла столь же невероятную глубину истории Земли. Ясно совершенно, что жизнь существует на ней не столь давно. Для той химической эволюции, которая предшествовала эволюции биологической, потребны ведь тоже какие-то трудно представимые сроки. И уж совсем бесспорно, совсем очевидно, что человек не появился на Земле одновременно с динозаврами и гигантскими хвощами, его история совсем незначительна по временным меркам. Что же из того, что у него в голове имеются какие-то доопытные формы времени и пространства, как о том сказал какой-то философ. Это похоже на поиски потерянной вещи не там, где она может лежать, а там где светло – возле нас, так сказать.
Что же такое жизнь в свете этих бесспорных и твердо установленных фактов? – ничтожная в несколько метров плесень на огромном, радиусом шесть тысяч километров, теле твердой планеты, где создались однажды благоприятные условия для нее. Она зародилась и развивается, приведя к созданию разумного существа. Сама эволюция, которая стала достоянием сознания, наталкивает на очевидный вывод о некоем предшествующем безжизненном сроке. В начале нашего века самый древний и самый большой геологический эон – архей – считался эрой азойной, то есть лишенной жизни.
В свете ничтожности жизни как во времени, так и в пространстве космоса о каком же ее времени как о явлении природы можно говорить? Как примирить идею с совсем другой научной умственной атмосферой, созданной не какой-нибудь гипотезой не одной теорией и даже не одной наукой, а всей их совокупностью?
И тем не менее чудо примирения совершенно невыносимых, казалось бы, противоречий совершено Владимиром Ивановичем Вернадским. Он показал, что “очевидные” следствия из бесспорных данных наук есть неправомерная экстраполяция и видимость того же свойства, как и движение Солнца вокруг Земли, которое мы все явно и отчетливо, и ежедневно наблюдаем.
