И едва артане двинули войско в горы, чтобы уничтожить эту красоту, эту мечту, население заволновалось. Но когда пошел слух, что люди и драконы выстояли, а потом и дали отпор, во всех деревнях начались праздники, веселье. Если в городах люди друг у друга на виду, там артане чувствуют себя хозяевами, то на бескрайних просторах Куявии, где можно сутки ехать и не встретишь села, только мелкие деревеньки, распаханные поля, там одинокие артане начали исчезать, словно растворялись подобно капле дождя в песке.
Придон повелел нещадно подавлять любое сопротивление, но мудрый Вяземайт уговорил разослать вельможам и берам послания, в которых уверял в дружбе, а все жестокости относятся, мол, только к простонародью, что осмелилось взяться за оружие, в то время как обязанность любого простого народа – кормить благородных, на чьих плечах лежит обязанность начинать войны, вести и заканчивать. Под этим предлогом куявские деревни, где было замечено сопротивление, сжигались, сравнивались с землей, а жителей либо истребляли, либо изгоняли. Уцелевшие уходили в леса, а в соседних деревнях росла и ширилась ненависть к захватчикам. К тому же все деревни кому-то да принадлежали, и нередко оскорбленный берич собирал свою дружину и начинал мстить тем, чьего заступничества от Тулея искал совсем недавно.
Зашел Вяземайт, усталый, осунувшийся, веки покраснели и набрякли, а кровеносные жилки в глазах полопались, там залило кровью. Вид у волхва был жутковатый, но поприветствовался мирно, почти весело, только голос звучал утомленно, с хрипотцой:
– Как себя чувствуешь?
Придон промолчал. Вяземайт прошелся по залу, взгляд умудренного жизнью волхва то и дело прыгал к торчащему из столешницы топору. Придон вогнал его до середины лезвия, как еще не расколол, говорят, разбитую мебель каждый день выносят и заменяют новой.
– Что тебя интересует? – поинтересовался Придон холодно.
– Заканчивается месяц, – напомнил Вяземайт.
– Ну и что?
– Ты знаешь, Придон. Не может быть, чтобы о таком забыл. Осталось три дня. Если покинешь Куябу и направишься в Артанию, тебе предначертана долгая жизнь, полная подвигов, великих деяний, создание могучей державы, перед которой все Троетцарствие покажется крохотным лоскутком земли…
Придон прервал:
– А если останусь, то я лягу в эту землю, как уже лег Ральсвик, Зброяр и Крок, Волин и Герць?.. Вяземайт, я человек, а не флюгер. Я сказал, что останусь! Почему ты решил, что я сегодня думаю иначе?
Вяземайт выставил перед собой ладони:
– Ничего оскорбительного, Придон! Ничего оскорбительного. Кстати, ничего нет в том, что сегодня человек думает иначе, чем вчера. Так и должно быть. Иначе мы остались бы детьми!
– Вяземайт, со мной не хитри. В этом я не дрогну.
Он проснулся в полночь, сердце трепетало, в душе оставалось ощущение чего-то страшного, огромного, что ухватило его в бесконечную длань, стиснуло, а над всем звучал жуткий нечеловеческий голос, и каждая частица в его теле трепетала от ужаса.
В комнате блистал прерывистый свет, Придон жадно хватал широко раскрытым ртом затхлый воздух, не сразу понял, что он уже вынырнул из страшного сна, под ним привычное ложе, но этот жуткий трепещущий свет, всю комнату ежесекундно озаряет пугающе яркое лиловое пламя, все ярче и ярче, ослепительнее, лиловость сменяется смертельной голубизной… и наконец, как прорвало плотину, разом хлынули шелест листвы, треск веток, скрип, донесся далекий гул, но только не слышно грома, жуткие слепящие молнии совершенно без грома!
Он пересилил оцепенение, вскочил, из окна в комнату ворвался сильный холодный ветер, вмиг унес благовония, задул половину светильников. Свежий, почти морозный воздух очистил голову, руки сами ухватили топор, он подбежал к окну, высунулся до пояса.
Деревья раскачивало во все стороны, ветер еще не решил, куда рвануться, ветки терлись одна о другую, трещали, ломались, ветер злобно подхватывал их и швырял то в стену дворца, то в другие деревья. Мир то и дело вспыхивал до жути четко и ярко, можно было различить самые мелкие камешки далеко на дорожке, затем наваливалась такая чернота, что не видно собственных рук.
– Меривой! – крикнул он. – Франк!.. Ящер бы вас побрал, зажгите светильники!
Ветер врывался через распахнутые окна с воем и злобным ревом. Он пробежал к окнам, зачем-то держа топор в готовности для удара, попробовал поймать одной рукой раму с той стороны. Свет ударил по глазам шипящий, зловещий, как будто над головой зашипели сто тысяч огромных, как деревья, змеев, а ветер рванул ставень с такой силой, что едва не выдернул и его через окно наружу в этот кромешный ад.
И наконец-то над головой раздался громовой удар. Даже не гром или его раскаты: сухой страшный треск, словно сто тысяч великанов раздирали простыню размером с небо.
Оглушенный, Придон отшатнулся, перед глазами тьма, только странные голубые огоньки в черноте, похожие на горящие остроконечные ели. Глаза еще не проморгались, но уже понял, что эти огоньки в самом деле полыхают странно и дико на вершинах башен, крышах домов, на остроконечном шпиле храма куявского бога.
