Муж Гермионы в долгу перед неким волшебником. И она обязана погасить этот долг любой ценой.
========== Глава первая ==========
— Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Грейнджер, — голос мягок и вкрадчив, но пронзает её, как стальная рапира.
Замирая в тени дверного проёма, Гермиона тянет время, позволяя себе свыкнуться с тем, как по венам холодом разливается отчаяние.
Она переводит дух, расправляет плечи и, стиснув зубы, делает шаг из полумрака на свет, коротко поправляя:
— Миссис Уизли.
Голос её звучит спокойно и холодно, но неожиданно в нём тонкой фальшивой нотой звенит откровенная беззащитность. И хуже всего то, что Гермиона уверена: он тоже это слышит.
Судорожно стиснув присланное Малфоем письмо, она старательно убеждает себя, что нарочно комкает его, желая продемонстрировать непокорность. А вовсе не потому, что пытается скрыть, как сильно дрожат руки. Хотя душа её содрогается в томительном предчувствии.
Гермиона поднимает глаза, в ту же секунду их взгляды сталкиваются.
И в этом противоборстве всё: их сложные взаимоотношения, ненависть, обиды, недоверие, отвращение… бесконечная борьба за влияние и превосходство друг над другом: его — с позиций властного подчинения, её — с точки зрения морали. То, что всегда стояло между ними. То, что уже стало чем-то вроде притчи во языцех.
Но Малфой только тихо и небрежно роняет:
— О, конечно… Как бестактно с моей стороны, — ленивой улыбкой тут же опровергая любую, самую ничтожную возможность того, что всё произошло случайно. — Пожалуйста, присаживайтесь, миссис Уизли.
Шпильки издают гулкие, ритмичные тики-тики-тики-тик, пока Гермиона пересекает безбрежную застывшую гладь полированных полов, направляясь к огромному офисному столу, за которым, вальяжно устроившись, Люциус наслаждается удобством импозантного кожаного кресла с подголовником. На фоне глянцевой тёмно-бордовой кожи его светлые волосы кажутся сияющим нимбом, и совершенно обескураженная Гермиона внезапно обнаруживает, что, глядя в лицо этому дьяволу во плоти, почему-то вспоминает ангелов.
Малфой наблюдает за её приближением с доводящим до бешенства хладнокровием. Расслабленная элегантность черт, преднамеренное отсутствие в позе малейшей напряжённости, лёгкость и раскованность, которые он буквально излучает, уязвляют Гермиону, даже пугают: неестественным спокойствием Люциус напоминает плотину, сдерживающую внутри мощный шквал контроля и доминирования. Ей никак не удаётся избавиться от ощущения, что она скована по рукам и ногам невидимыми путами, а конец верёвки крепко стиснут в его кулаке.
Кресло для посетителей, стоящее напротив рабочего стола, по размерам значительно уже и ниже кресла Малфоя (что, без сомнения, сделано сознательно), но даже с учётом этого Гермиона чувствует, что почти утопает в нём, когда наконец её измученное нервной дрожью тело опускается на сиденье. Напряжённо выпрямив спину, она занимает самый краешек, словно этой строгой непреклонностью бросает вызов ленивой беззаботности хозяина кабинета.
«Я пришла по делу, — говорит вся её поза. — Всего лишь».
«А я — ради наслаждения, — явно насмехается над ней Люциус. — И всё здесь в моей власти».
— Вы получили моё письмо? — спрашивает он изысканно вежливо, делая вид, что не замечает, как она комкает пергамент трясущимися руками.
Её самообладания пока хватает только на то, чтобы выдавить:
— Да.
Здесь, на его территории и в столь непосредственной близости (когда их ненависть и отвращение разделены только письменным столом и тонким, словно лист бумаги, налётом внешнего лоска и пристойности) Люциус Малфой внезапно становится очень настоящим и очень, очень пугающим. Гермиона снова ощущает себя маленькой девочкой, будто время остановилось на том, самом первом их столкновении, когда он угрожающе нависал над ней двенадцатилетней и, высокомерно растягивая слова, уничтожал её достоинство и веру в себя. Это воспоминание одновременно и расстраивает её и приводит в ярость.
Гермиона упрямо вздёргивает подбородок и сжимает губы, ожесточённо напоминая себе:
«Ты уже давно не маленькая девочка. Ты — женщина. Взрослая ведьма. Мать», — она намеренно не добавляет «жена», поскольку никогда ещё не чувствовала себя ею меньше, чем в этот момент.
Люциус улыбается, и хотя его губы сомкнуты, улыбка напоминает Гермионе хищный звериный оскал.
— Мне ужасно жаль, что вы оказались в такой… неприятной ситуации, — говорит он, и его вкрадчивый, протяжный голос вибрирует, предвещая нечто зловещее. — Вы, наверное, были чрезвычайно потрясены, узнав сколь многочисленны неосмотрительные поступки вашего мужа? — в голосе звучит сочувствие, но Гермиона уверена: стоит только посмотреть в его серебристые глаза, и она увидит там ликующий блеск.
Злобно глядя на него, она спрашивает себя:
«Сколько ещё будет продолжаться этот бессмысленный фарс показной любезности? Если бы только мне хватило смелости оборвать наш спектакль первой, я бы бросила в самодовольную рожу Малфоя длинный список накопившихся ругательств!.. — но тут же останавливается: — Нельзя ему поддаваться! Именно этого он и добивается! Хочет, чтобы я сломалась!»
