Коллеги Арутюнова, два других ЛОР-врача приемного отделения, наотрез отказались подписывать письмо в департамент. Один был пенсионером, равнодушным и уязвимым (пенсионеров крайне легко уволить, а принимают их на работу без особой охоты), у второго в шестьдесят пятой больнице работала жена, операционная медсестра, и подпись могла чувствительно аукнуться им обоим. Обозвав коллег трусами и лизоблюдами, Арутюнов пошел «в народ», пытаясь найти поддержку у других сотрудников больницы. Ему непременно хотелось, чтобы письмо было коллективным. Коллективное письмо производит совсем другое впечатление, считал Арутюнов.
Увы, несложный опыт показал, что в шестьдесят пятой больнице работали одни трусы и лизоблюды. Арутюнову сочувствовали, вздыхали, качали головами, но подписывать не подписывали. У каждого находилась своя, веская и уважительная, причина. Некоторые просто ссылались на принципы, не позволяющие им обращаться за милостями, благами или чему-то еще к начальству.
— А если бы вас коснулось, то тоже был бы принцип? — интересовался Арутюнов.
— Тоже, — пряча глаза, отвечали ему. — Принцип есть принцип.
Арутюнов разворачивался и уходил. И только у доктора Боткина нашел он понимание. Боткин не только подписал злосчастное, игнорируемое всеми письмо, но и сделал приписку от себя, рассказав о том, как сложно теперь стало с консультациями ЛОР-врача в «выездные» дни, не дозовешься, не дождешься. Если Арутюнов считал виновником случившегося главного врача (и совершенно справедливо считал), то Алексей Иванович не мог поверить в такое «вредительство» по отношению к своей же больнице. Не мог главный врач поступить так по собственному желанию, ну никак не мог. Это его сверху вынудили, не подумав о последствиях.
— Ничего, — говорил он, — прочитают, поймут и исправят. Сделают все, как было…
Вместо респекта за сокращение ставок Александр Брониславович получил от начальства очередной нагоняй.
— Вы там экономьте без волюнтаризма, — сказали ему. — Если руки чешутся кого-нибудь сократить, начните со своих заместителей.
Совет был сугубо риторическим, но с подтекстом. Ставку выездного ЛОР-консультанта пришлось восстановить. Арутюнов, несмотря на формальную победу, почувствовал, что отношение начальства к нему резко изменилось с нейтрально-равнодушного на откровенно враждебное, и немедленно уволился по собственному желанию. Алексей Иванович ничего такого не почувствовал, напротив, ходил довольный тем, что помог людям — и коллегам, и начальству, и пациентам, которые во всей этой истории страдали больше всего.
— Видеть я этого Боткина не могу! — сказал Виктории Васильевне главный врач. — Сразу трясти начинает мелкой дрожью.
Виктория Васильевна взглядом, без слов, дала понять, что испытывает по отношению к Алексею Ивановичу схожие чувства.
— Бедоносец какой-то… Непотопляемый бедоносец… В общем, так, Виктория Васильевна, вы его на работу приняли, вам от него и избавляться. Как хотите, так и избавляйтесь, только чтобы без проблем для нас с вами. И не тяните резину, а то он останется, а нас уже не будет. Вы меня поняли?
Виктория Васильевна молча кивнула.
— Имеются какие-то мысли по этому поводу?
Виктория Васильевна снова кивнула. Мысли имелись. «Беспроблемный» вариант был всего один — спихнуть бедоносца в другое учреждение, да так, чтобы он с радостью туда ушел. А «с радостью» означает «на повышение», то есть на заведование отделением.
История с троянским конем повторялась в разных вариантах, повторяется и будет повторяться. Вечная тема.
«Приманка должна быть роскошной», — говорил дед Виктории Васильевны, заряжая мышеловку добрым куском колбасы. Бабка ворчала, что можно и полстолько от полстолька, но дед ее не слушал.
