И тут очередная тема — дележка. Кого угощать сладким эликсиром вечной юности, кому дожидаться своей очереди?
А на окрепшем стволе развернулась обширная крона нужд общечеловеческих.
И появляются новые ветви, даже не ветви, добавочные стволы в кроне.
Ствол тем экономических: где жить всем омоложенным — на Земле или в космосе? если в космосе, то как? и где?
Ствол социальных тем–проблем: отношения поколений, отношения Земли и космоса, центра и дальних окраин.
Еще ствол или ветвь толщенная проблем психологических: пригоден ли человек биологически, физиологически, психологически для многовековой жизни? если не пригоден, менять надо. И как?
Изменение человека — это особый ствол, может быть, даже и дерево другое.
Стволы, ветви, веточки, листочки. Каждый листок — чья‑то жизнь. Но и жизнь отдельного человека будущего, такого вот многовекового — тоже тема.
И так с любой крупной целью, с любой важной темой: почва мечты, корни потребностей, ростки идей, стволы трудов, плоды, последствия личные и общечеловеческие… и отдельные листочки личной судьбы.
С деревьями целей в этой книге вы встречались неоднократно. Все было здесь — и корни, и ветви, и кроны, и листочки.
Где‑то в самом начале книги поминал я, что за всю жизнь накопилось у меня сотни две с половиной замыслов. Ну не все заманчивые, есть заурядные, есть устаревшие, есть и сходные, вытекающие из предыдущих. Вот, например, темы № 156, 180, 211, 212–а и 224. Видимо, возвращался мыслью, что‑то подправлял, дополнял. И тот же мотив в № 251, который я озаглавил “Шестой день творения”.
На шестой день, если знаете библейские предания, Господь Бог, завершив сотворение мира, решил еще вылепить из глины человека по своему образу и подобию. И был доволен своей работой, сказал сам себе: “Это хорошо!” И опочил после трудов тяжких.
Почему‑то у меня нет такого безоговорочного восторга перед этой работой. Как‑то не ощущаю божественного совершенства в людях, мне кажется, можно было сделать и получше. Не мне одному кажется. Нет единого мнения на этот счет. Одни говорят: “Человек — это звучит гордо”, а по мнению других — “Червь земной”. То ли “человек человеку друг и брат”, то ли “человек человеку волк”. Кто прав?
И стал я думать обо всем этом. И тема показалась мне крайне срочной, неотложной. Именно эту захотелось писать из всех двухсот пятидесяти; без очереди пробивалась она.
Главное, откладывать не было никакой возможности. Я в ту пору лежал в больнице, и диагноз у меня был не самый оптимистический. И я знал, что сосед мой по палате безнадежен, полгода протянет, не больше. А болезнь у нас была одинаковая, самочувствие у него даже получше, он зарядку делал по утрам, но был обречен, а я не мог. Это что же, оказалось, и я тоже могу умереть.
С этой фразы я и начал повесть № 251:
“Оказалось, я тоже могу умереть!”
Оказалось, я тоже могу умереть.
Это выглядит шуткой нелепой,
Неостроумной, ехидной и злой.
Вот в такую же ночь в октябре
Ветер выл и метался, свирепый
Чей‑то палец снаружи уверенно стукнул в стекло…
…Я откинул защелку… За дверью скелет.
Он ощерил костлявую морду.
— Виноват, беспокою по службе,
Умирать ваша очередь вышла.
Явился повестку вручить…
Оказалось, что я тоже могу умереть! Кто бы мог подумать?
То есть я знал, конечно, что все люди смертны. Я человек, эрго… Но все‑таки не верилось всерьез, неправдоподобным казалось: как это такое, мир существует, солнце всходит и заходит, а меня нет? Однако черед подошел, и не внезапный — обыденный. В результате тяжелой и продолжительной болезни я действительно умер, скончался, преставился в воскресенье под утро, часу в четвертом или пятом, точно не знаю, на часы не посмотрел.
Обыкновенно умер. Но так это было не вовремя, так некстати.
