Мне показалось, персональный куратор ознакомился с ней еще прежде моего. Недаром он сопровождал каждое мое слово плавными сочувственными кивками, то и дело приговаривая «да-да-да», но при этом почти не таился, что вслушиваться ему – недосуг. К тому же я и сам толком не мог припомнить, в чем состояла суть этой очевидно антизападной сатиры, занесенной к нам в беседу, т. с., по аналогии.
В ходе любого, самого дружеского и доверительного, общения возможны мелкие нестыковки. Поэтому я прервался на полуслове – и спросил:
– Но что же произошло?
Я подразумевал, что желаю узнать, какого рода изменения обнаружили в нас ученые «Прометеевского Фонда».
Куратор забавно состроил гримасу человека, которому только что был преподнесен досадный сюрприз.
– Мы опоздали. Принесли им ящик дуста, чтобы умертвить, а выяснилось, что они его с аппетитом пожирают, а у нас ничего другого в запасе не нашлось. Тебе правда интересно? Потому что мне – не очень. Извини, если я тебя заболтал. У меня завелись дурацкие навыки, связанные с этой работой. С тобой мы могли бы объясняться без лишних слов. Просто-напросто я хотел сказать, что лучше не затягивать, особенно с прошениями вроде твоего. Никогда не знаешь, какие возможны перемены – они наступают без предупреждения.
Об этом я был осведомлен получше других – и кому-кому, а персональному куратору полагалось учитывать, как со мной обошлись, как облапошили, раз уж мы сидим с ним вместе, – так что я не сдержался:
– Да. Они уже наступили и вошли в полную силу, но тебя-то извещать о них не собирались. Как оно все прежде было, где, что?! Никаких следов не осталось, никаких доказательств, а ты суетишься, копошишься – готовишься курам на смех… – Я остановился, т. к. не был уверен, что персональному куратору знаком этот последний оборот: ведь моя реплика нечувствительно произнеслась на этаком внутреннем русском.
– Поэтому мы и не задаемся излишними вопросами, Ник, – подхватил персональный куратор. – Мы видим, что подошли к определенной границе или это она подошла к нам, – и стараемся, пока не поздно, помочь тем, кто к нам обращается.Нам необходимо понять только одно: в какой мере страдание, которое испытывает наш посетитель от нарушения его прав, может быть непосредственно побеждено? Корректирующая система на индивидуальном уровне также действует – это мы установили, – но действует немного иначе, нежели на уровне явлений массовых. Она каким-то образом связана с тем, что в теологии зовется «свободой воли». Мы же говорим, что Силы Природы не препятствуют человеку в его поисках удовлетворения его прав, но и не способствуют этому. Но есть условия, навязанные нам Силами Природы: желающий получить от нас помощь обязательно должен найти нас –
Сказанное, очевидно, представляло собой еще одну декларацию; предложить ее мне персональный куратор обязывался по службе; в ней обнаруживались и кое-какие повторы: нечто подобное мне уже сообщила г-жа Патриция Хэрбс, – но это вовсе не означало, будто здесь отсутствовали важные для меня сведения. Впрочем, я и без того знал, что надо поторопиться – поторопиться, не уменьшая приобретенной с таким трудом дозы напора, т. е. внутреннего согласия с отданным приказом об атаке, который был мне вручен посыльным – или я сам себе его отдал? – и отменить который никому не позволю.
– /…/ К числу таких исконных прав мы относим право, как мы здесь выражаемся, «на апелляцию» или «право на исправление допущенной темпоральной ошибки», – с настойчивостью добавил куратор. –
До сих пор я уклонялся от употребления понятия/термина «время», поскольку вообще стараюсь и в устной речи, и на письме избегать слов, значение которых для меня недостаточно ясно [42] . Но первой в «Прометеевском Фонде» заговорила со мною о времени, т. е. произнесла это слово, г-жа Патриция Хэрбс – и наш изначальный разговор получил дальнейшее продолжение уже в обществе моего персонального куратора.
Сейчас мне представляется разумным отказаться от необходимости строгого соблюдения линейного, последовательного принципа повествования – как правило, наиболее уместного. Но «как правило» не означает «всегда». Здесь я решаюсь приступить к обсуждению давным-давно косвенно поставленного, но постоянно отлагаемого вопроса о природе времени, что было обещано мною уже в самом начале этих записок [43] .Итак, по совокупности причин я избегал этого разговора – но поскольку от него нам все равно не уйти, мы попробуем сперва продвигаться обиняками, или, как выражался один мой давний знакомый, помешавшийся на побеге за границу, «лесочком, лесочком…». К тому же мне трудновато было бы приступить к дальнейшему изложению событий без подготовки, т. с., без некоторого разгона, разбега, согревающей, бодрящей разминки, которую я не перестаю проделывать по утрам в Асторийском парке.
