«Время неистощимо [49] , как основа самой жизни, – пишет Пауль Тиллих, – даже величайшие умы открыли каждый лишь по одному его аспекту. Но всякий, даже самый простой ум понимает значение времени, а именно свою собственную временность. Он может не быть способным выразить свое знание о времени, но он всегда неотделим от его тайны. Его жизнь и жизнь каждого из нас в каждом моменте, в каждом опыте, в каждом выражении пронизана тайной времени. Время – наша судьба. Время – наша надежда. Время – наше отчаяние. И время – это зеркало, в котором мы видим бесконечность… Человечество всегда понимало, что в течении времени есть что-то страшное, такая загадка, которую мы не можем разрешить и разгадку которой мы не могли бы вынести» (подчеркнуто Н.Н. Усовым –
Я готов подписаться почти под каждым словом этого отменно внимательного пастора. Почти – потому что единственное словцо-эмоцию «страшное», приложенное Тиллихом к устоявшейся метафоре «течение времени», мне бы, в согласии с моими испытанными по этому поводу ощущениями, желательно заменить на «в явлении времени содержится нечто такое, что мы и желаем, и страшимся понять».И еще – у меня появились серьезные сомнения в том, что мы не вынесли бы разгадки тайны этого «течения». Не знаю, как другие, но я, получив некоторые сведения из данной области, остаюсь в целости и сохранности. Возможно, конечно, что полученные мною сведения то ли неполны, то ли неверны. Но об этом я судить не берусь.
Те тысячи и тысячи страниц, на которых запечатлены рассказы очевидцев о чудесном растяжении-стяжении времени, а в особенности о возвращениях к повествователям тех, кто, казалось, был отсечен от них темпоральными преградами, само необычайное количество этих настойчивых свидетельств заставляет нас – как принято говорить – задуматься.
Но над чем?
Большинство подобных свидетельств сосредотачивается в пределах, где доказательств им нет и быть не может (или не должно, как, напр., в художественной литературе различных жанров – см., напр., у Борхеса), что, разумеется, не есть достаточный признак их ложности (или предвзятости, или некомпетентности источников). Это очевидно, и здесь задумываться не о чем. Следует лишь непременно учесть, что даже самые лучшие свидетели-очевидцы практически никогда не в состоянии с полным отстранением («объективностью») изложить наблюденные ими факты, равно и последовательность, в которой эти факты были свидетелю явлены. К тому же, неощутимо для самих себя, они не могут отделить собственно факты от их автоматического истолкования; точнее сказать, они не могут воздержаться от комментирования сообщаемых фактов, причем комментарий этот всегда возникает совокупно / в смеси с сообщением о факте (событии). Таким образом, известный (и всегда значительный) процент искажающей мешанины в рассказах добросовестных и честных очевидцев неизбежен. Искажения охватывают не сам наблюденный факт как таковой. Это было бы поправимо, напр., при сопоставлении показаний двух и более свидетелей. Но неустранимые дефекты возникают в результате бессознательного встраивания некоего, даже вполне достоверного факта – в начисто ошибочный, недостоверный контекст, в котором традиционно/исторически принято рассматривать данные факты.Во всем, что касается времени, только так и происходит, и потому раздумывать, размышлять о нем бесполезно. Это ни к чему не приведет.
Для постижения истинной природы времени необходим особенный личный опыт как материал для раздумий.
