– Нет, конечно. Но она сослалась на вас. – Я удержался и не прибавил, что был бы рад и счастлив получить, пускай самомалейшее, косвенное доказательство интереса ко мне со стороны каких угодно организаций – военно-разведочных, политических, административно-хозяйственных, – а до тех пор моя уверенность в обратном остается непоколебленной. Т. е. они, эти службы, заняты круглосуточной тайной работой по сбору информации – и я недостаточно глуп, чтобы этого не понимать. Но за мной, Николаем Н. Усовым, не надзирает никто, просто потому, что я никому из них даром не нужен, нет от меня ни пользы, ни вреда, и это становится ясным любому профессионалу с первого же взгляда. И без них есть кому сжить меня со свету.
Я лишь поинтересовался у куратора, может ли Фонд пересмотреть «хайкины» требования с учетом того, что он мне сейчас пояснил.
Куратор помалкивал; он то взъерошивал, то почесывал свою воздушную бородку, то проводил указательными пальцами – от висков к нижней челюсти – и вновь складывал ладоши, но уже не «шалашиком», а «по-молитвенному»; очевидно, он тяготился нашим разговором.
– Ты не должен так сильно волноваться, Николай, – после продолжительной паузы куратор перешел на русский. – Фонд, и мы все – с тобой, и я могу заверить, что таких больших расходов, которые тебя, конечно, пугают, не предвидится. Ты даже не догадываешься, как мало ты заплатил. /…/ «Хайка» тебе об этом ничего не скажет, да она толком и не соображает, но я от тебя никаких глупостей не жду… Для таких, как ты, нам обеспечивают
– …И ты правильно сделал, что не стал перед ней прикидываться: мы с Патрицией были очень рады, когда получили отчет и узнали, как ты себя повел.
– То есть платить придется? Или нет?
– А сейчас мы только хотим предостеречь тебя от… шаблонов. Ты все-таки прочел много книг; ты же – как у вас раньше говорили? – ты же «культурный человек». Это выражение меня невероятно изумило, когда я мальчишкой – в первый раз! – посмотрел «Из России с любовью». Там – а ты помнишь? – “From Russia…” в своем роде гениальный фильм! – там бондовская блондинка – советская разведчица – я на нее почти кончал! – говорит Шону О’Коннери: «Это некультурно». Я ничего не понял, представляешь? А потом я постоянное «культурно-некультурно» услышал от взрослых теток в Москве, от этих ваших бабушек (отметим, что ударение возбужденный куратор поставил на втором слоге), и только тогда постепенно оценил… смысл, подоплеку. Это потрясающе по своей глубине. На русском «культурно-некультурно» можно докторскую диссертацию защитить. /…/
У нас всё получается хорошо, но будет еще лучше, если ты некультурно оттолкнешь все свои культурные ассоциации, перестанешь обращать на них внимание, пошлешь их подальше, ты понимаешь? Например, какой-нибудь Фауст и всё такое прочее. Ты еще мне рассказывал о каком-то поляке – фантасте и тоже великом русском писателе… И его тоже лучше послать.
Мы подмигнули друг дружке, разом улыбнулись и покачали головами, точно вспомнив о какой-то давней общей шалости, рискованной, но простительной.
– У американцев была когда-то еще такая картина: «Добавка» [68] , – продолжил куратор. – Там главный герой – богатый человек, который недоволен личной жизнью, – ты чувствуешь? – русское выражение «личная жизнь» на самом деле не поддается переводу. Он, кажется, банкир, и ему за большие деньги предлагают сделать тотальную пластическую операцию; дают новое имя, чтобы он мог начать всё сначала, – но у банкира опять не получается наладить «личную жизнь», и его в конце концов убивают, потому что он путался у них под ногами со своими запросами и ностальгией… Эту картину почти никто не смотрел.
– А ты?
– Тогда? И не подумал. Позже, вероятно, следовало бы, только я обошелся; у нас в Фонде есть
– И я, к сожалению, не видел. А ты не допускаешь, что у моего поляка и у этого, так скажем, сценариста был какой-то… общий источник?
