Как и в случае с незнакомым мультфильмом, мне приходилось не без напряжения следовать за его речью, т. к. в ней преобладали новейшие жаргонизмы, штучки, обороты, вероятно, почерпнутые из российских сетевых пантеонов, где главное составляли бесконечные пререкания всех со всеми; редактор внимательно их изучал, подготавливая, как он однажды мне рассказал, материалы для книги по современному постсоветскому сленгу. С той же целью просматривал он и телевизионные многосерийные фильмы из теперешней жизни.
Я понимал не всё – и понимания моего хватало ровно настолько, чтобы признать: ничего подобного, да еще в такой форме, он – в моем присутствии, со мной – говорить был не должен, да почти наверное и не стал бы. Но Марик вел себя так, словно бы рывком ошибся дверью – и его ошибку подтверждала неуверенная, тоскливая озабоченность, с которой он, не переставая, впрочем, делиться со мною своими замыслами, то и дело осматривался по сторонам, стараясь не подавать виду, насколько он оконфужен.
Этот человек был по-своему добр ко мне; он меня выручил.
По-своему оказал мне поддержку и обычно невозмутимый владелец галереи «Старые Шляпы». Несомненно, так оно и получалось. Но все это чересчур (для меня) явно было означено вихревым возникновением какой-то дурнотной путаницы-раскачки в их головах, частичной потерей управления – и заносом в непроизвольную говорливость, что поразило меня еще утром в Нортоне Крэйге, а днем – и еще сильнее – в моей Сашке.
Зато я был теперь свободен для всего дальнейшего, как только придет для него черед.
