Приглашённая полностью

Кое-какие из наших разговоров существуют в виде аудиозаписи, которую я решался незаметно вести, если мы с куратором оказывались вне пределов его кабинета, – прочие я воспроизвожу здесь по памяти. Несмотря на известную их сумбурность, продолжительность и странность – сам-то я ничего странного в них не находил и употребляю прилагательное «странный» по соображениям ложной (в значении – «лживой») вежливости, пытаясь встать на точку зрения тех, кому попадутся на глаза мои заметки, – изо всех этих разговоров я ухитрился вынести то, что было для меня единственно важным – и подтверждало мои всегдашние ощущения, в совершенной правильности которых я и без того был убежден: моя Сашка Чумакова находилась и находится в пределах постижимых и достижимых , в пределах, т. с., технически доступных. (Кстати, столь же верным оказалось и мое чувство неисчезновения Кати; но ее положение разнится от положения Сашкиного в том, что по некоторым причинам, связанным с явлениями, которые мой собеседник определял как «природные», она не может быть про/от/пущена ко мне, как это должно было произойти с Сашкой.)

Для подписания предварительного соглашения о намерениях с Prometheus Fund мне предстояли встречи с юристами. Я позвонил по указанному в документации телефону – и секретарша с добродушнейшими, почти материнскими и вместе достаточно романтическими, несомненно латиноамериканскими в своей основе, интонациями, издавая какие-то смешные ойки-айки, сетуя таким образом на плотность и даже неполную определенность графика встреч моего адвоката – некоей Маргарет Глейзер, которую она именовала просто Магги, – и при этом разок назвав меня dear, но тут же перейдя на Mr. Oussoff, назначила час и число, легко меня устроившее: 4 сентября 2007 года.

В этот день я посетил нью-йоркское отделение адвокатской фирмы «Саймон и Глейзер», расположенное на пересечении Мэдисон и 48-й улицы.

Пройдя очередной превосходный манхэттенский вестибюль, весь выложенный ореховыми лоснящимися квадратами, я очутился в довольно тесной прихожей, уставленной вдоль стен полудюжиной пластмассовых стульев. За высокой конторкой сидела перед старомодным компьютерным экраном дама-секретарь, чья внешность оказалась в точности таковой, как сулил мне голос из телефонной трубки. Меня быстро определили, записали и усадили дожидаться г-жи Глейзер, вышедшей, как было сказано, купить провизии на обед. Прочие клиенты – их было всего человека три-четыре, не более – пользовались услугами иных здешних адвокатов: немолодого, моих лет, высокого господина с раздраженно-юмористической гримасой на физиономии, порожденной, видимо, не отношением его к тем или иным событиям, но, скорее, особенной, не зависящей от настроения владельца конфигурацией лицевой мускулатуры. Второй был похож на таможенника в средних чинах. Они, поочередно заглядывая в прихожую, достаточно споро разобрали своих людей – и я остался один на один с очаровательной кругленькой секретаршей; она дружески на меня посматривала и строила сочувствующие рожицы. Наконец наружная дверь в прихожую отворилась. Вошла грузная особа в какой-то вытянутой шерстяной епанче, с простонародными, несколько отечными, выражено диабетическими чертами, лишенными даже обыкновенных для здешних мест и, казалось бы, подобающих ее занятиям и положению признаков благообразия. Вошедшая, по всей вероятности, не пользовалась ни увлажняющими, ни питательными кремами; она не сочла нужным потратиться на услуги косметолога, который удалил бы с ее щек и висков многочисленные мелкие бородавки. Впрочем, она красила губы какой-то нелепого цвета помадой, а короткие ее черные с сединой волосы были подвергнуты процедуре, которая в нашем детстве называлась «шестимесячной завивкой». На правой руке у женщины висела полиэтиленовая торбочка с надписью “Thank you!”, откуда исходил запах острой уксусно-соевой приправы.