– Я же не понимаю! Колька, ты что?! Мы же немецкий в школе учили! – всхлипнула в…еве Александра Федоровна.
– Все ты понимаешь, Чумакова. – Сашка отвлекалась с той же стремительностью и неотвратимостью, что и атаковала. – Просто эта песня для тебя разоблачительная. Она про то, как ты у себя во дворе под вашими яблонями-грушами со всякими танцуешь и зажимаешься, а я у забора стою и в щелку смотрю. Помнишь?
– Я не могу постоянно карябаться в прошлом!! – непривычно громко вскрикнула Сашка. – Это не может быть слишком долго!.. Из меня уходит вся моя – да, моя, моя, Колька! – моя жизнь!
Восстание Чумаковой выразилась еще и в том, что она намеренно употребила лишенное содержания, оскорбительное слово-понятие «прошлое». Ей было известно об этом, равно и о том, каково мне слышать – тем более от нее – всю эту пакостную чушь «о прошлом, настоящем и будущем», с помощью которой и меня, и ее непрестанно – однако безуспешно – чуть ли не от самого появления на свет пытаются перехитрить.
Мне, однако ж, предписывалось при всех условиях сохранять спокойствие.
– Это очень даже может быть сколь угодно долго, Чумакова. Но не будет.
– Не будет… А сколько – не будет?
– Уже нисколько. Мы там уже всё равно.
– А ты действительно у меня под забором стоял, когда ко мне мальчишки наши в гости приходили?
– Ты, Чумакова, любопытная.
– Я любопытная, но деликатная. Я ж тебя не спрашиваю, что ты в щелку тогда увидел. Ты и не мог ничего такого увидеть! Все ты придумываешь.
