Возвратясь к себе, я сразу же позвонил Александре Федоровне, повторив процедуру вызова трижды, с малыми промежутками, но мне не ответили. Посланий я не оставлял, что, кстати, было бы невозможно, т. к. Чумакова не собралась, а скорее всего – не пожелала приобрести у телефонной компании эту нехитрую услугу. Притом Александра Федоровна жаловалась мне, что с некоторых пор ее стали донимать по ночам ошибочными звонками и оттого она, перед тем как укладываться, обязательно отключает телефон – а потом, с утра, иногда забывает вернуть телефонный провод обратно в розетку.
Я не стал предпринимать новых попыток, решив дождаться утра. Это далось мне чрезвычайно легко: я больше не хотел ничего слышать и о чем бы то ни было толковать.
Не берусь также внятно обозначить, как прошла ночь после ухода Сашки, – по совершенной невозможности сообразить главное: спал ли я, или безнадежно полуношничал? пытался ли вникнуть в произошедшее? Пожалуй, я спал. Не упуская при этом из виду, что холодильник был сверху донизу полон припасенными для Сашки сладостями, ягодами и фруктами; я также чувствовал, как лежат на полках в шкафу розовые подарочные мешочки с наборами черных и сиреневых трусиков, равно и многое другое, на что Сашка не успела даже поглядеть.
С утра в «Прометеевский Фонд» я обращаться не стал – это от них, по моим расчетам, должно было вскоре последовать обращение, – а после ранней короткой прогулки отправился в Знаменский собор, куда обязательно собирался пойти с Чумаковой – возможно, на какую-нибудь праздничную архиерейскую службу.
Это намерение входило в нашу программу действий, я не хотел оставлять его вовсе неисполненным.
Здесь следует указать, что в самый день первой панихиды по Кате, на которую пришла Сашка, мною был также куплен помянник, куда добродушным о. иеромонахом мне было велено сейчас же занести тех, кого я желал бы видеть под рубриками «о здравии» и «об упокоении». Я отлагал это дело со дня на день, потому что ни разу не смог вспомнить никаких иных имен, кроме, разумеется, своего, Сашкиного и Катиного. Теперь же о. иеромонах попросил меня, как он выразился, «за послушание», выполнить эту работу при нем. Но когда я, вписав как можно разборчивей Катино полное имя, хотел было с помощью той же ручки распорядиться и насчет меня с Чумаковой, о. иеромонах позволил себе возразить:
– А это лучше… вот… карандашом. Живых лучше… карандашом.
– Это по традиции?
– Для удобства. Чтобы потом не черкать в помянничке, а то некрасиво. Потому что приходится черкать или, знаете, таким белым liquid’ом замазывать. Иногда даже вычитывать неприятно. Поминаю – и немножко искушаюсь: неужели, думаю, некому было пояснить этим рабам Божиим, что удобнее взять карандаш. Не пришлось бы ничего марать, и место бы сохранилось: карандаш стереть – и всё. А то так бывает неаккуратно. Поэтому живых вносим карандашом, а когда уйдут – за упокой уже можно чернилами. До века.
– Навсегда.
– Это, знаете, такая вещь, нам точно неизвестная. Вот я прошлой весной на Святой земле был, а наши монашки, инокини наши в Гефсимании, на Елеоне, говорят, что масла на лампадки стало меньше уходить.
Я попросил его пояснить высказанную мысль.
– Масличка для лампадок теперь меньше уходит, – как-то конфузливо повторил он. – Лампадочки там неугасимые сколько лет те же самые висят, и масличко из нашего сада такое же самое. И они ж, сестрицы, давно знают, сколько его надо. А вот года как три расход меньше: утром одинаково доливали, а сейчас приходят и видят – нет, еще половина не выгорела. Так что мы говорим: навсегда, вечно – а оно сколько вечно пребудет?
Настоящий смысл переданного о. иеромонахом отчего-то рассердил меня. Я сделал вид, будто не сообразил, к чему он ведет, и, глубоко поддавая стержнем, большими, раздельно стоящими буквами начертал столбиком на первой «заздравной» странице:
АЛЕКСАНДРУ
НИКОЛАЯ
О. иеромонах не препятствовал моему своеволию. Он, по-видимому, слегка опешил, но уже мгновение спустя, как бы что-то сообразив, понимающе и даже с некоторой лихостью усмехнулся, хмыкнул и радостно продолжил: «Молодец! Правильно! Мы же с вами будем жить вечно!»
Я двинулся в направлении вестибюля, но взволнованный о. иеромонах буквально рванулся мне наперерез, остановил – и, беспорядочно жестикулируя, всё повторял и повторял: «Правильно! С праздником вас! Не может быть никаких других мнений! Вечно мы будем с вами жить! И никаких разговоров!»
