— Вот в связи с этим, — сказал главврач, сжав кулаки и постукивая ими друг о друга, — мне и хотелось бы просить вашей помощи.
— Я слушаю, — не очень уверенно отозвался Тикаки. — Похоже, этот Сунада один из самых трудноуправляемых заключённых.
— Я хотел бы попросить вас тщательно осмотреть его и назначить лечение, которое поможет ему продержаться в относительно спокойном состоянии до конца. Безразлично, какое это будет лечение — аллопатическое или какое-то другое, главное — до завтрашнего утра купировать возбуждение и принять все меры предосторожности, чтобы избежать новой вспышки.
— Я постараюсь сделать всё, что в моих силах. — Тикаки показалось, что при всей своей учтивости главврач явно хочет оказать на него давление, и он невольно насторожился. — Но боюсь, мне это не удастся. И что же тогда? Придётся признать его невменяемым и действовать в соответствии с той статьёй Уголовного кодекса, о которой вы говорили?
— Возможно.
— Ну, а если он окажется невменяемым, кому надо посылать заключение?
— Министру юстиции. Только он обладает полномочиями приостанавливать приведение приговора в исполнение.
— Но в таком случае…
— Доктор Тикаки! — Главврач снова постучал одним кулаком о другой. — Откровенно говоря, мне бы не хотелось, чтобы он оказался невменяемым. Если вы не признаете его психическое состояние удовлетворительным, у нас будут проблемы…
— Однако…
— Но вы ведь только что говорили, что Сунада вполне вменяем!
— Да, на тот момент, когда я его утром осматривал, у меня создалось именно такое впечатление.
— К тому же Сунада сам попросил у вас снотворное. Так ведь?
— Так.
— Но когда у него наступило возбуждение, он выбросил все таблетки. Хотя на самом-то деле сам их просил.
— Ну да…
— И поэтому я прошу вас выписать ему ещё какое-нибудь снотворное, — разумеется, это может быть обычный транквилизатор или какое-нибудь психотропное средство, важно одно — додержать его до завтрашнего утра в спокойном состоянии.
Тикаки молчал. Он легко читал мысли главврача. Итимацу Сунада был наказанием для всей тюрьмы, и чем быстрее его казнят, тем лучше, а значит, признавать его невменяемым было никак нельзя, самое лучшее, что они могли сделать, — погрузить его до утра в глубокий, спокойный сон.
— Вам это неприятно, доктор? — Расслабившись, главврач откинулся на подушки дивана, снова превратившись в бесформенную глыбу. — Работать в таком месте вообще малоприятно. Кстати, я тут недавно разговаривал по телефону с начальником отдела медицинской классификации нашего управления, он мне сказал, что от профессора Абукавы из университета Т. поступил запрос о проведении в тюрьме криминологического исследования, и обещал по возможности оказывать содействие. Вы ведь, кажется, связаны с профессором Абукавой?
— Да, мы с ним учились на одном факультете, только он на курс или два старше, а несколько лет назад он создал кафедру криминологии, и теперь я занимаюсь под его руководством криминальной психиатрией.
— Значит, вы тоже войдёте в группу по изучению подсудимых, связанных с мафией?
— Да, я собираюсь взять на себя черновую работу.
— Это хорошо, что вы не забываете о науке. Постараюсь создать вам необходимые условия. Всем этим лучше заниматься, пока молод. Так как насчёт Сунады, могу я на вас рассчитывать?
— Да, — неожиданно для себя самого покорно ответил Тикаки.
— Ещё раз напоминаю, я бы хотел, чтобы вы постарались продержать Сунаду в спокойном состоянии до завтрашнего утра. Договорились?
— Слушаюсь, — уже с раздражением ответил Тикаки, чувствуя себя припёртым к стене вежливой настойчивостью главврача.
— Ну, тогда пока всё. — Разжав кулаки, главврач принялся растирать Руки. Он постарался изобразить на своём круглом лице улыбку, которая совершенно ему не шла: создавалось впечатление, что он не столько улыбается, сколько усмехается, довольный тем, что сумел одурачить собеседника.
— Да, доктор Тикаки, у меня к вам ещё одна просьба. Даже не столько просьба, сколько мне нужен ваш совет.
— Слушаю вас. — Тикаки осторожно взглянул на главврача, пытаясь догадаться, что скрывается за его улыбкой.