«Доктор, не кажется ли вам, что следует перевести Тайёку Боку в госпиталь Мацудзава, приостановив отбывание наказания?» — спросил его главврач, и он ответил: «Нет, не кажется. Нельзя ли ещё на некоторое время оставить его у меня? Может, удастся что-нибудь сделать». — «И всё-таки… Вы должны отдавать себе отчёт…» — Главврач говорил вежливо, но чувствовалось, что он не согласен с Тикаки и будет стоять на своём.
Они дошли до крайней палаты, и Тикаки заглянул в глазок. В нос сразу же ударил тошнотворный запах, словно в комнату напустили отравляющего газа. У самой спинки кровати — лицо с глубоко запавшими глазами, похожее на отрезанный от туловища череп. Изо рта фонтаном хлещет извергаемая желудком пища. Подбородок и лоб, простыни и подушка, кровать и пол — всё заляпано рвотной массой. Хорошенько приглядевшись, можно заметить, что вытянутый трубочкой морщинистый рот сжимается и разжимается, раз за разом извергая новые потоки рвоты. Всю эту пищу Тикаки утром ввёл в его желудок при помощи зонда через ноздри и пищевод. Интересно, каким образом Боку удалось научиться самопроизвольно сокращать и растягивать желудок? Он умел извергать из желудка поступившую туда пищу не всю целиком, а постепенно, маленькими порциями, в тот момент, когда ему этого хотелось; ему удавалось к тому же, особым образом сложив губы, пускать струю рвотной массы в любую сторону. Первое время после «госпитализации» этот дерзкий кореец с недобрыми глазами постоянно жаловался: «Стоит мне поесть, сразу тошнить начинает. Желудок у меня плохой». Но, заподозрив, что он нарочно вызывает у себя рвоту, терапевт обратился за советом к Тикаки. Тикаки подумал, что, возможно, речь идёт об «истерическом спазме пищевода», который описывается в любом учебнике по психиатрии, и забрал корейца в своё отделение, но, попав туда, Боку сразу же замолчал, перестав реагировать на любые обращённые к нему вопросы, более того, приступы рвоты постепенно становились всё более интенсивными: фонтан рвотных масс теперь достигал потолка. К тому же он стал всё чаще отказываться от пищи, а примерно месяц тому назад вообще перестал есть. Кое-как его удавалось поддерживать с помощью инъекций питательных препаратов и раствора Рингера, кроме того, его пытались кормить зондовым методом, вводя через нос непосредственно в желудок молоко и яйца, но он сразу же извергал из себя всё, что ему вводили. С каждым днём Боку всё больше худел, когда же его состояние настолько ухудшилось, что стало ясно — дальнейшее истощение может привести к летальному исходу, Тикаки стал то и дело вызывать к себе главный врач. Он настоятельно советовал отправить больного в обычную городскую больницу, где ему могут предоставить «необходимое лечение», — такова была обычная практика в тех случаях, когда в тюремной больнице вылечить больного не удавалось. Тикаки неизменно отвечал, что хочет всё-таки попытаться справиться собственными силами, но в последние дни Боку дошёл до крайней степени истощения, так что даже Тикаки, до сих пор упорно стоявший на своём, понял, что скорее всего придётся пойти на уступки.
Тикаки сделал Ямадзаки знак глазами, и тот открыл дверь. Пол был покрыт отвратительной массой — смесью молока, яиц и желудочного сока. Осторожно ступая, Тикаки подошёл к кровати и метрах в двух от неё остановился, приняв оборонительную позу. Надо было успеть во время увернуться от снаряда из рвоты, которым в любой момент мог запустить в него Боку. Понимая, что это совершенно бессмысленно, он всё-таки спросил: «Ну, как ты, Боку?» Что-то едва уловимо шевельнулось на дне запавших глазниц, и Тикаки буквально кожей ощутил исходящую от корейца волну враждебности. Словно его ударило электрическим током. «Боку, как ты себя чувствуешь?» — ещё раз спросил он и тут же отскочил к изножью кровати, заметив, что губы лежащего перед ним человека как-то странно вытянулись. На место, где он только что стоял, шлёпнулся комок рвоты.
— Да, не самые лучшие условия для осмотра, — усмехнулся он, повернувшись к Ямадзаки.
— Сейчас позову санитаров, — Ямадзаки, явно растерявшись, хотел было выскочить из камеры.
— Не надо, — бодро сказал Тикаки. — И один справлюсь.
— Но…
— Не беспокойся. Я просто хочу немного поговорить с ним. Оставь нас вдвоём.
— Есть! — И Ямадзаки почтительно склонившись, удалился.