— Да нет. Это надзиратель Ямадзаки так говорит. Он любит надо мной поизмываться. «Эй ты, — говорит, — Ота, меня не проведёшь, нечего изображать из себя сумасшедшего!» Теперь даже санитары меня обзывают симулянтом. Никаких сил нет терпеть. Вы бы вернули меня в камеру побыстрее, доктор. А то мне столько ещё надо переделать — просто жуть. Впереди-то у меня всего ничего, а дел — невпроворот. Предъявить иск в связи с нарушением Конституции — раз, сочинить побольше хайку — два, написать письма — три, кучу книг прочитать — четыре, стирка, уборка и пр. — пять, покормить своего птенчика — шесть… Да всего не перечесть, просто уйма, только поворачивайся. Да, кстати, птенчик-то мой вроде бы был при последнем издыхании. Со вчерашнего утра захворал, ничего не ел, нахохлился — ну прям шарик от пинг-понга, совсем ему худо было.
После некоторой паузы Тикаки сообщил:
— К сожалению, твой птенчик подох.
— Подох? Всё-таки не зря у меня было дурное предчувствие… Теперь и мне конец. Раз он подох, значит, и мне пора.
Из глаз Оты хлынули слёзы. Они хлынули разом, будто вдруг порвался мешок, где они копились, поэтому выглядело это немного ненатурально, казалось, что Ота скорее паясничает, чем плачет.
— Да, твой птенчик подох, — сухо сказал Тикаки, — но тебе уже принесли другого из воспитательной службы. Можешь считать, что твоя птичка воскресла. Так что скорее у тебя есть повод для радости!
— И впрямь, радость какая! Значит, он воскрес? И где он теперь, мой птенчик?
— Это не птенчик, а взрослая птица.
— Да ну? Впервые слышу, чтобы кому-то давали взрослую птицу.
Глядя на недоумевающего Оту, Тикаки растерялся. Птицу принёс сегодня в клетке начальник надзирательской службы Ямадзаки, дескать, Сунада просил передать её Оте. Однако неизвестно ещё, как сам Ота, человек весьма суеверный, отнесётся к подарку от покойника? С другой стороны, если промолчать и ничего ему не говорить, значит — не выполнить последнего желания Сунады.
— Знаешь, на самом деле… — Тикаки решил сказать ему всё как есть. — Эта птица — подарок тебе от Сунады. За ним сегодня пришли.
В его пальце затаилась, скрутившись кольцом, тупая, ноющая боль. Он вдруг снова ощутил на своей руке горячее дыхание Сунады. Ота вытер мокрые и блестящие от слёз щёки краем простыни. И тут же по его лицу потекли новые слёзы.
— Ну и где она теперь, эта птичка?
— У меня в смотровой.
— Я хочу на неё посмотреть, прямо сейчас…
Тикаки нажал кнопку сигнального устройства и приказал прибежавшему Ямадзаки принести птицу. Ота попытался посадить её к себе на ладонь, но птица металась по клетке и не давалась в руки. Зато когда ладонь подставил Ямадзаки, тут же уселась на неё. Это была вишнёвая рисовка — толстая и здоровая, её яркие зеленовато-серые крылья красиво смотрелись на коричневатой старческой коже.
— Видно, к вам она уже привыкла.
— Вряд ли… Просто домашние птицы — моя страсть. Наверное, она почувствовала, что я большой любитель всяких пташек, вот и доверилась мне.
— У меня ничего не выйдет! Она не дастся мне в руки.
— Дурак! Она что, по-твоему, различает людей? Ерунда! Всё зависит от того, как ты будешь с ней обращаться. Гляди, надо вот так тихонечко, чуть касаясь… Видишь?
И Ямадзаки, прищурившись, кончиком толстого пальца легонько погладил птичку по грудке. Птичка чуть подалась назад, но никуда не улетела, а принялась склёвывать с ладони зёрнышки проса. После того как Ямадзаки ушёл, Ота ещё раз просунул руку в клетку. Рисовка сначала заметалась, но потом, видно смирившись, опустилась к нему на ладонь.
— Глядите-ка, села! — засмеялся Ота. По щекам его ещё текли слёзы. — Ах ты моя хорошая! Думаю, мы с ней поладим. Сунада — добрый малый! Душа-человек!
— Ты с ним дружил?
— Да не так уж чтобы… Знаете, когда вы это спросили, мне вдруг чудно стало… И с чего это он решил подарить мне птичку?
— А когда ты с ним виделся?
— Вчера на спортплощадке. Но у меня весь вчерашний день как в тумане, я почти и не помню ничего…
— И вы с ним не говорили тогда о рисовке?
— Да не помню я! Помню только, что почему-то плакал, а рядом со мной стоял Какиути.
— Вот как… — Скорее всего приступ болезни Ганзера случился у Оты именно на спортплощадке, потому он и не помнит, что было потом. А значит, он не симулирует, у него настоящий тюремный психоз.
— Пока жива моя птичка, со мной ничего не случится. Правда! Мне это обещали Каннон и Дева Мария. Они обе сегодня явились мне во сне… — Как будто что-то вспомнив, Ота вдруг вздрогнул и, вытащив из-под одеяла руку, ласково погладил недописанный рапорт.
— А может, ничего, а, доктор? Ведь я в этой тяжбе непременно выиграю. Уж мой-то иск суд не посмеет отклонить! Это же яснее ясного: смертная казнь — жестокое наказание, а в 316-й статье Конституции говорится: «Государственным служащим категорически запрещается подвергать людей пыткам и другим жестоким наказаниям». Кстати, вам известно заключение профессора Фурухаты[20] по поводу смертной казни?
— Нет, я ничего об этом не знаю.
