— Потому что я, как лицо ответственное, беспокоюсь. Извините, что не сказал этого сразу, дело в том, что я начальник зоны, в которой содержатся приговорённые к смертной казни, а, как вы, наверное, догадываетесь, у этих людей чрезвычайно сложная и уязвимая психика, поэтому я слежу за тем, чтобы ничто не выводило их из равновесия, ну и, естественно, рассчитываю на содействие посетителей.
— Да, мне вчера уже говорил об этом начальник воспитательной службы. Я старалась соблюдать максимальную осторожность.
Сказав это, Эцуко тут же сообразила, что во время свидания и думать не думала ни о какой осторожности. И понадеялась, что надзиратель не заметил по её лицу, что она солгала.
— У меня, собственно, и нет к вам никаких претензий. Я просто хотел узнать, какое у вас сложилось впечатление после разговора с ним.
— Не понимаю, о чём вы. Нельзя ли поконкретней? — сказала Эцуко, еле удерживаясь, чтобы не вцепиться ногтями ему в физиономию. Она ощущала, что совсем промокла внизу, запах от выделений, проникая сквозь бельё, ударял в нос. От боли она раздражилась ещё сильнее. Надо поскорее выпить что-нибудь болеутоляющее. Она достала из сумочки таблетки, с нарочитой небрежностью разодрала пластиковую упаковку и запила стоявшим на столе холодным чаем.
— Честно говоря, я хотел узнать вот что… — Старший надзиратель смущённо отвёл глаза. — Видите ли, у меня возникло подозрение, что Кусумото испытывает по отношению к вам любовное чувство. И я хотел спросить, не ощутили ли вы что-нибудь подобное сегодня?
— Любовное чувство? — Надо же, какое неприятное словосочетание. Как ножом по стеклу. — Ничего подобного! Никакого такого чувства, ну ни намёка!
— Вы уверены?
— Совершенно уверена. Знаете, я ведь рассказывала ему сегодня о своём любовнике. Если бы у него действительно было ко мне, как вы выражаетесь, любовное чувство, разве я стала бы это делать?
— Да, пожалуй.
— Вас что-то ввело в заблуждение. Это страшное недоразумение. И потом, допустим, он действительно испытывает ко мне это любовное чувство — что здесь дурного? — Ей вдруг захотелось поиграть словами «любовное чувство». — Разве осуждённый на смертную казнь не волен испытывать любовное чувство? И наоборот, разве человек, находящийся на свободе, не волен испытывать любовное чувство по отношению к приговорённому к смертной казни? Я не вижу никаких причин запрещать это.
— А как вы сами относитесь к Кусумото? — Тут надзиратель медленно, словно опуская стрелу подъёмного крана, перевёл взгляд, ранее устремлённый куда-то в пространство над её плечом, на её грудь.
— Наверное, я могу и не отвечать на ваш вопрос. Но я отвечу. Я не исключаю такой возможности. Может быть, я и испытываю по отношению к нему любовное чувство. По крайней мере, он — незаурядная личность и выгодно отличается от законопослушных членов общества, мнящих себя праведниками. Потому-то я с таким энтузиазмом и писала ему. Я писала ему раза два или три в неделю, писала, забывая обо всём на свете. И если вам угодно называть это «любовным чувством», извольте…
Ей казалось, что говорила не она сама, а её
— Спасибо. — Надзиратель резко, с хрустом расправил плечи. — Я всё понял. Но мне вас жаль, если вы действительно испытываете какое-то чувство по отношению к Кусумото. Оно не принесёт вам ничего хорошего. Не забывайте, что он приговорён к смертной казни, и это накладывает на него определённые ограничения.
— Послушайте, мне пора идти. — Эцуко резко поднялась и, даже не попрощавшись с ним, вышла из комнаты. Находящиеся в канцелярии надзиратели все как один повернулись и уставились на неё, но она ничуть не смутилась, скорее приняла их взгляды, как освежающий душ.
По субботам в психиатрическом отделении тюремной больницы проводится общий обход. Осматривать больных начали с крайней палаты, и когда остались только Тайёку Боку и Тёсукэ Ота, появился старший надзиратель Ямадзаки и сообщил, что звонил главный врач и просил немедленно зайти к нему.
— Вот уж некстати! Осталось осмотреть ещё двоих. К тому же оба достаточно тяжёлые. Он не может немного подождать? Ну, скажем, минут десять или двадцать?
— Есть. — Ямадзаки сдвинул каблуки и немного изогнул корпус. Несмотря на тёплую погоду, он был в форменной шинели, которая подчёркивала резкие линии его тела, напоминающего древесный ствол. За время общения с ним Тикаки научился читать по его лицу. Сейчас оно выражало, с одной стороны, некоторую растерянность, а с другой — протест, так бывало всегда, когда ему не хотелось выполнять указания врачей.
— Ну ладно, я сам позвоню.
— Доктор, я не знаю, конечно, но… — Ямадзаки повысил голос так, что у Тикаки зазвенело в ушах. — Может, лучше не звонить? Видите ли, главврач с утра не в настроении, Ито уже получил от него нагоняй. Может, лучше не беспокоить его лишний раз?
— А почему он не в настроении?
