Выйдя из библиотеки, Тикаки направился к неврологическому корпусу, где находится кафедра криминологии. Это близко, можно и пешком дойти. В ботаническом саду фармацевтического факультета ещё лежал снег, но в аллее было совсем сухо, в глаза било солнце. Голые ветви дзелькв переплетались между собой, образуя причудливо изящный узор на фоне голубого неба — точь-в-точь клетки мозга под микроскопом, — каждое мгновение этот узор менялся, порождая новые пленительные ритмы и постепенно складываясь в звуки симфонии Малера. Первая часть Четвёртой симфонии, которую он слушал вчера на ночь в качестве снотворного, — флейта и колокольчики ведут мелодию, она нарастает и переходит в ликующее крещендо. Оркестр играет в ускоренном темпе, Тикаки шагает, приноравливаясь к ритму музыки, и перед его лицом возникает красивое лицо Тидзуру Натори. Она смеётся, словно желая сказать: «Этот чудак совсем помешался на своём Малере». Клемперер или Бернстайн исполняют обычно эту симфонию в более плавном темпе, а у него запись Московского симфонического оркестра под управлением Ойстраха. В его исполнении ощущается особая русская удаль, почему-то сразу представляется пылкий любовник, мчащийся на тройке вдогонку за своей возлюбленной. Напевая мелодию из симфонии, Тикаки вошёл в неврологический корпус. Человек в белом халате, быстрыми шагами шедший по коридору, приветственно поднял руку. Доцент Офуруба. Лысоват, пухлые щёки, умные, живые глаза.
— А, это ты? Привет! Здоров?
— Да, более или менее.
— Ну для более или менее у тебя что-то слишком довольный вид. Есть отчего?
— Да вроде нет… — покраснел Тикаки. Наверное, Офуруба слышал, как он напевал.
— Ты на кафедру? Пошли вместе. — Они вошли в кабину лифта. На одном из этажей к ним присоединился человек с тележкой, уставленной пробирками. На другом — девушка с бутылкой, украшенной красной наклейкой с надписью: «Сильнодействующее». Люди в белых халатах входили в лифт и выходили из него. В институте было множество разных кафедр — анатомии, гистопатологии, энцефалографии, клинической психологии, нейрохирургии, психотерапии, криминологии. Тикаки с удовольствием вдыхал запах науки, ощущая себя — в кои-то веки — своим среди своих. Царящая здесь атмосфера — свободная, живая — разительно отличалась от гнетущей тюремной казёнщины. Его взгляд задержался на нежном затылке стоящей перед ним молодой женщины в хирургическом костюме, но тут Офуруба вышел из лифта. Тикаки поспешил за ним. Они были на шестом этаже, где располагалась кафедра криминологии.
— Профессор тебя ждал. Кажется, его интересовали подсудимые из мафиозных группировок.
— Я как раз принёс ему список.
— Да? Тогда сначала иди к нему, а потом загляни ко мне. Я тебя угощу прекрасным кофе. Давай, не задерживайся. Мне ещё надо расспросить тебя кое о чём в связи с нашим сегодняшним семинаром. — Мягкий тенорок Офурубы разносился по всему коридору.
— А что такое?
— Да возникли кое-какие сложности. Ну ладно, потом скажу. Пока.
Развевающиеся полы белого халата Офурубы исчезли за поворотом коридора. Тикаки стоял перед кабинетом профессора Абукавы.
Сквозь стеклянную дверь просматривался чей-то силуэт. Похоже, у профессора уже кто-то есть. К дверям прикреплён листок бумаги, на котором чётким почерком написано: «Посетителей просим сначала обращаться к секретарю». Абукава терпеть не мог неожиданных визитёров, он всегда запирал двери своего кабинета, и войти к нему можно было только через соседнюю комнату, где сидела секретарша. Когда Тикаки поднял руку, чтобы постучать, в его ушах снова зазвучала симфония Малера, но, как только он открыл дверь, тут же смолкла. На него с укором — давненько же ты не показывался — смотрела Тидзуру Натори. Белое, нежное лицо с родинкой на правой щеке — именно такой она вспоминалась ему в последнее время.
— Что-то я замотался совсем… — извиняющимся тоном пробормотал Тикаки и, мотнув головой в сторону кабинета профессора, вопросительно взглянул на неё.
— Профессор Аихара, — объяснила она.
— Ладно, подожду. — Он присел на стол. Тидзуру улыбнулась, под родинкой заманчиво блеснули влажные зубки. Тикаки захлопал глазами, а она слегка пожала плечами.
— Ты совсем нас забыл, — с упрёком на него глядя, сказала она.
— Я действительно был очень занят.
— А что у тебя с пальцем? — озабоченно спросила Тидзуру.
— Да так, ничего особенного, — неопределённо ответил он. Не мог же он ей сказать, что его укусил казнённый, это прозвучало бы более чем странно.
— Говорят, вас там осаждают пикетчики?
— Да.
— Пресса подняла вокруг этого такой шум, но мне и в голову не приходило, что сражаться с ними пришлось тебе.
— А я и не сражался. Я ведь книжный червь, куда мне. Ну… Это один больной. Правда, его уже казнили… — добавил он и почувствовал, что Тидзуру на миг изменилась в лице. — Он меня укусил. Я потерял бдительность, и он…
— Ужас какой… — Её лицо омрачилось.
— Ну а потом началось воспаление. К тому времени его уже казнили. Это произошло сегодня утром.
— Его казнили в наказание за то, что он тебя укусил?
— Вряд ли. Скорее он укусил меня от страха, ведь он знал, что его скоро убьют.
