— То-то и оно, это один из самых важных моментов. — Офуруба вытряхнул в пепельницу пепел из трубки и, набивая её табаком, сказал: — Здесь ведь возможны два варианта — либо развитие болезни приостановилось под влиянием тех или иных обстоятельств, либо никакой болезни у него не было изначально. У меня складывается впечатление, что преступление спровоцировало перелом в ходе болезни. Человек, страдающий бредом преследования, живёт в мире, подчинённом идее, что всё человечество — сборище преследователей, только и думающих, как бы его уничтожить. Совершив преступление, Кусумото одним прыжком перенёсся из этого в мира в другой — построенный на идее величия. Слабый человек с манией преследования в результате совершённого им убийства превратился в сильную личность с манией величия. Понимаешь, он ведь никогда не чувствовал себя так уверенно и бодро, никогда с таким удовольствием, так от души не смеялся, как после убийства. Разве не символично, что, отмываясь от крови, они с сообщником, барменом, хохотали до колик? Вокруг его дела поднялась шумиха, но газетчики свели всё к критике послевоенного поколения, интересующегося только азартными играми, танцульками, женщинами, выпивкой. Трудно представить себе что-нибудь более нелепое! К тому времени Кусумото было уже наплевать на общественное мнение. Ах его называют дешёвым нигилистом? Ладно, он им будет, и пусть думают что хотят. На публике он всегда играл, и чем большее число людей ему удавалось одурачить, тем злораднее он ухмылялся. Когда в октябре его арестовали в Киото, он, по его словам, остался совершенно равнодушным к самому факту ареста, зато ощутил безграничную свободу. Он ведь великая личность, сумевшая довести до логического конца процесс разрушения, а всякие карательные меры, которые предпринимает против него общество, ну там арест, следствие, суд, смертный приговор, — всё это жалкий фарс, не более. Пока он страдал бредом преследования, он ощущал себя связанным по рукам и ногам, но, как только он убил и преисполнился идеей собственного величия, он освободился от пут и обрёл свободу. Через убийство он приобщился к лику избранных, можно сказать, к лику святых.
— В самом деле, — с некоторой иронией проговорил Тикаки. — То есть мы имеем в его лице святого убийцу?
— Именно. — С самым серьёзным видом кивнул Офуруба. — Фу ты, выболтал тебе всё, о чём хотел говорить на сегодняшнем семинаре. Ну да ладно. Так что ты об этом думаешь?
— Что думаю? Думаю, что всё это очень интересно. Вы попытались взглянуть на преступление Кусумото с очень своеобразной точки зрения. Вот только…
— Что только? — И Офуруба, вращая глазами, уставился на Тикаки.
— А то, что в настоящее время у Кусумото нет никакой мании величия. По крайней мере, ничего такого, что позволяло бы считать его душевнобольным. Более того, я очень сомневаюсь, что у него вообще когда-либо было шизофреноподобное расстройство.
— Не знаю, не знаю. Очень уж он умён, этот Кусумото. Боюсь, он просто ловко утаивает свои симптомы, то есть я не исключаю возможности диссимуляции. В любом случае тенденция к самовозвеличиванию налицо, он явно считает себя выше других. Когда читаешь эти его «Ночные мысли», то невольно проникаешься к нему уважением — ещё бы, он и в тюрьме не падает духом, находит утешение в вере, стремится всеми силами сосредоточиться на добре… Но ежели абстрагироваться от бесчеловечно жестоких условий его существования, то его погружённость в свой внутренний мир, мир розовых религиозных иллюзий, — типичная картина выраженного аутизма. А это очень даже попахивает шизофренией.
— А знаете, примерно так же оценивает «Ночные мысли» и Аихара-сэнсэй. Он видит в них попытку самовозвеличивания, проявление
