Сонэхара и Тикаки вошли в здание последними. Коридор с белыми стенами напоминал больницу. Они поднялись по лестнице, прошли по другому коридору до конца и оказались в небольшом помещении, где уже собрались все остальные. Это было что-то вроде молельни, во всяком случае, у стены стоял буддийский алтарь, а на столике в центре комнаты — зажжённая свеча. Кусумото сидел перед патером, остальные кольцом стояли вокруг. Кусумото молился. Он читал «Господню молитву»: «Отче наш, Иже еси на небесех…» Пламя свечи, колеблемое дыханием многих людей, бросало красные и жёлтые отсветы на его щёки.
— И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого… Аминь.
— А теперь Хорал Второй. Прошу всех присоединяться, — сказал патер, поднимаясь. Он заранее раздал всем присутствующим отпечатанные на мимеографе слова хорала. Из-за плеча конвойного показалось лицо Кусумото. Очков на нём не было, покрасневшие белки под тяжёлыми веками блестели, как отполированные драгоценные камни.
— На Тебя уповаю, Господи, предаюсь Тебе душою и телом… Судьбу свою вручаю в руки Твои и ныне и присно и во веки веков…
Самым сильным был голос Кусумото. Его мягко вибрирующий тенор наполнял тесную комнату. Голос человека, готового к смерти. Слушать его было почти невыносимо, Тикаки с трудом удерживался, чтобы не заткнуть уши. Воздух постепенно сгущался, становился всё более вязким, клейкой массой обволакивал находившихся в комнате людей. Голос Кусумото навязчиво лез в уши, от него не было никакого спасения. В конце концов Тикаки удалось взять себя в руки. Сам он петь не мог.
Но вот пение закончилось. Тикаки невольно вздохнул. Патер перекрестил Кусумото, державшего в высоко поднятой руке серебряное распятие. Осенил крестным знамением отдельно его глаза, нос, рот, уши, руки. Потом он стал читать молитву, и Кусумото вторил ему. Это была длинная молитва.
На лицо Кусумото падала тень от носа, она то удлинялась, то сокращалась. По щекам одна за другой катились слёзы. Патер — полный седой человек — говорил тихим голосом, столь богато модулированным, что казалось — его устами говорит кто-то другой, находящийся в недостижимой дали. Но вот молитва закончилась. Оба глубоко вздохнули и хором возгласили:
— Упокой, Господи, душу…
Патер поклонился и отступил назад. Ярко вспыхнули люминесцентные лампы, белизна голых стен ударила по глазам. Человеческие фигуры, утратив способность отбрасывать тени, сразу стали скучными и плоскими. Вперёд вышел начальник тюрьмы.
— Кусумото, ты ничего не хочешь сказать?
Кусумото был бледен, как труп. На лице, черты которого заострились, как будто их уже коснулось окостенение, блуждала натянутая улыбка.
— Спасибо вам, святой отец. Вы сделали всё, чтобы проводить меня в последний путь как христианина, теперь я могу спокойно умереть. Я счастлив.
— Господин начальник, господа, благодарю вас за заботу. Простите, что из-за меня вам пришлось прийти сюда. Сожалею, что вы были вынуждены взять на себя столь малоприятную роль. Простите, что снова доставляю вам беспокойство. Теперь уже в последний раз.
Кусумото медленно обвёл взглядом всех присутствующих и глаза его остановились на Тикаки.
— А, это вы доктор? Вам тоже большое спасибо за всё.
Стоящий впереди отошёл в сторону, и Тикаки оказался лицом к лицу с Кусумото.
— Знаете, вечером после вашего ухода я чувствовал себя вполне прилично, но под утро заснул, и мне приснилось, что я опять проваливаюсь. Однако после того, как проснулся, ничего больше не было.
— Вот как? — внезапно охрипшим голосом сказал Тикаки. У него возникло ощущение, что горло забито вязкой мокротой. — Значит, вам всё-таки удалось уснуть… Я… рад…
— Спасибо вам за всё, доктор. — С этими словами Кусумото протянул ему правую руку. Пожав её, Тикаки отметил, что рука, так же как и вчера, была тёплой, мягкой и живой. Да и лицо было живым — подвижным и ясным, глаза блестели, не верилось, что несколько минут назад оно показалось ему лицом трупа.
— И вам, господин начальник, спасибо. — И Кусумото протянул руку начальнику тюрьмы. Тот, растерявшись от неожиданности, поднял было левую руку, но тут же поспешно заменил её на правую. Судя по всему, его бросило в пот, во всяком случае, лоб у него неприятно заблестел.
— Прощайте, — сказал Кусумото и низко склонил голову, адресуя поклон всем присутствующим. В тот же момент начальник тюрьмы, наморщив лоб, сделал быстрый знак глазами начальнику службы безопасности. Тот поднял правую руку, подавая сигнал. В тот же миг охранники, заранее ставшие с двух сторон от Кусумото, защёлкнули на его руках наручники и накинули верёвку на пояс, одновременно ещё один человек, подойдя со спины, белой тряпкой завязал ему глаза.
