Последние улицы в его жизни. Наверное, Кусумото сейчас жадно вглядывается в мелькающий за окном пейзаж. Предметы надвигаются на него, каждая мелочь исполнена глубокого смысла. Интересно, почему вдоль улиц всегда сажают платаны? Почему под деревьями столько сора — клочки бумаги, окурки? Краснощёкая девочка в матроске ждёт автобуса. Служащий читает газету. Бежит мальчишка в кроссовках. По людной улице катит странный автобус с зарешеченными окнами. Что это за автобус? Кто знает, может, полицейский, а может, тюремный. Видишь, какие маленькие окошки, решётки, люди в форме, а между ними один с опущенной головой — небось, преступник, которого только что арестовали! Перекрёсток. По переходу идут люди. И никто не знает! Никому и в голову не приходит, что совсем рядом, в автобусе, сидит человек, которого через час казнят. Ни постовой, который размахивает жёлтым флажком, регулируя дорожное движение, ни школьники с ранцами, ни люди, толпящиеся в булочной, ни полицейский, ни учитель, ни домохозяйка, ни банковский клерк, ни мастеровой, ни рабочий, ни безработный, ни плотник — никто не обращает на автобус внимания. Никому — ни людям, ни городу, ни утреннему свету — нет до него дела. Никому невдомёк, что это за автобус. Банк, парикмахерская, кредитное общество, парковка, кафе, зад моющей окна женщины, очки на девичьих носиках, грузовик, набитый какими-то железяками, такси, автобусы… Все эти предметы тесно связаны друг с другом, все они — составные части единого целого — жизни утреннего города, и только серый автобус с решётками не имеет к этой жизни никакого отношения. Он уже «по ту сторону». Его вроде бы и не существует. Во всяком случае, до тех пор, пока кто-то не обратит на него внимание. Тьма не имеет никакого отношения к этому светлому утру. Оно давно забыло о ночи. Но когда-нибудь люди узнают, что само существование утреннего света поддерживается кромешной тьмой. В конечном счёте Кусумото уже давно пребывает в «потустороннем мире», с того самого момента, как ему вынесли приговор. А он, Тикаки, говорил с ним так, будто тот принадлежит «этому миру»… Кусумото знал, что «потусторонний мир» есть не что иное, как «самодостаточная, обладающая внутренней целостностью и полнотой тьма». Выходит, и его собственное существование поддерживалось за счёт Кусумото. И тот для него, Тикаки, самый близкий друг. Гляди-ка, как накренился автобус под тяжестью самодостаточной тьмы! Вдруг раздался громкий смех Сонэхары.
— Что это вас рассмешило? — Тикаки смутился, ему показалось, что тот проник в его тайные мысли.
— Да начальник тюрьмы. Ну и видок у него! Бледный, ноги дрожат… Непонятно, кого должны казнить.
— А-а… — Тикаки неприятно поразило, что Сонэхара позволяет себе перемывать косточки начальству в присутствии шофёра.
— А вы не заметили? Он всегда так. Как только поступает распоряжение о приведении в исполнение, он делается сам не свой — каждый день ему снится виселица и он не может спать. Приходит в медсанчасть за снотворными и транквилизаторами, якобы желудок у него болит. Он что, к вам ни разу ещё не приходил?
— Нет.
— А ко мне без конца. Как только он является, я сразу смекаю — а, значит, скоро кого-то казнят. У него вечно нервишки пошаливают. Он ведь такой дотошный и пунктуальный, а тут — промашка за промашкой… Взять хотя бы самоубийства — ведь одно за другим — сначала в субботу, потом в воскресенье, дело неслыханное. В апреле будет полная замена всего начальства. А он здесь с прошлого апреля, так что продержался всего год.
— При прежнем начальстве было лучше, — заметил водитель. Он повернулся к ним, и из-под фуражки сверкнула седая прядь. — Прежний начальник прослужил четыре года, и никаких самоубийств не было и в помине.
— Это точно, — согласился Сонэхара и рассмеялся. — Прежний начальник был толстый, как боров, и в мелочи особо не вникал. Зато за провинности наказывал куда как сурово. Карцеры и дисциплинарные изоляторы при нём не простаивали. О кляпах и кожаных наручниках я уж и не говорю — использовал их на полную катушку. А нынешний начальник с заключёнными строит из себя человека гуманного, а с персоналом строг. В результате заключённые наглеют, моральная деградация, ну и соответственно. Так что ждите новых неприятностей.
— Вы думаете?
— Уверен. Он ведь раньше занимался научной работой, был сотрудником института правоведения. Изучал структуру исправительных учреждений, исполняющих наказания, занимался статистикой, тут ему не было равных, он даже составил «Белую книгу преступлений» или что-то в этом роде. В министерстве юстиции его считали ходячей энциклопедией по уголовно-исполнительному праву. Но в самих исправительных учреждениях он никогда раньше не работал, поэтому войти в положение простых служащих не может. Главврач его не терпит. Видите, даже сегодня не пришёл.
— А ведь точно, его не было.
— Он получил нагоняй из-за Итимацу Сунады и разобиделся.
— При чём здесь Сунада?
