Верном и ночлеге. Впрочем, я надеялся на то, что на постоялом дворе
медные деньги все же принимают; если портные и сапожники живут в
основном за счет местной клиентуры, то содержатели заведений для
проезжих обычно куда более лояльны к монетам с самых разных концов
Империи. При гостиницах побогаче даже есть своя меняльная лавка. Надо
сказать, что даже и до Войны Льва и Грифона правом на чеканку монеты
обладало отнюдь не только императорское казначейство (и "медная"
реформа, вызвавшая два бунта подряд, была призвана отчасти выправить это
положение), а уж за последние годы всевозможных денег развелось и вовсе
без счета. Купить, однако, на них можно было все меньше.
Постоялый двор оказался довольно неплохим для такого места, как
Пье. Точнее говоря, он был неплохим в прежние времена, когда на дорогах
было больше путников, включая даже целые купеческие караваны, а в Пье
регулярно устраивались ярмарки и фестивали, пусть и имевшие сугубо
провинциальное значение, но все же привлекавшие публику со всей округи.
Теперь же трехэтажное каменное здание с опоясывающими двор конюшнями и
каретными сараями почти пустовало. В трапезной зале, куда мы вошли, лишь
какой-то бородатый детина с изрытым оспой лицом смачно глодал свиную
ногу (жир тек по его бороде и капал на грудь, но его это не смущало), да
скучала над пустой кружкой потасканного вида грудастая девка. При нашем
появлении она, не стесняясь присутствием Эвьет, с надеждой устремила на
меня масляный взгляд; я вложил в ответный взгляд все омерзение, которое
испытываю к подобной публике, и она, скорчив обиженную рожу, снова
уставилась в свою кружку. Навстречу нам из-за стойки вышел сам хозяин
заведения, дабы с непритворной радостью поприветствовать новых клиентов.
У меня для него была одна хорошая новость — что нам нужен ночлег, и одна
плохая — что нам не нужен ужин. У него тоже нашлась для меня одна
хорошая новость — медь он принимал, и одна плохая — курс был совершенно
грабительский. Я для порядка повозмущался последним обстоятельством, он
в ответ произнес ритуальные фразы всех трактирщиков о худых временах и
непомерных издержках на содержание такого заведения. Впрочем, на сей раз
эти стандартные причитания действительно соответствовали истине — еще
одна вариация ситуации, которую я описывал Эвелине, говоря о
справедливости… Я спросил, найдется ли у него человек, способный
подковать лошадь, и он подтвердил, что такой человек имеется, причем он
исполняет обязанности и кузнеца, и конюха, и каретного мастера.
"Раньше-то, сударь, у меня для каждого дела свой работник был, а теперь,
сами изволите видеть, уж больно накладно стало… Если дальше так
пойдет, придется самому за молот браться…" Я усмехнулся, представив
хозяина постоялого двора в роли кузнеца: он был далеко не молод и
довольно-таки тщедушен. "И где этот мастер на все руки?" — осведомился
я. "Да вот, сейчас поужинает и будет весь в вашем распоряжении", -
хозяин кивнул на детину. Выходит, то был вовсе не гость! Уж не
единственные ли мы постояльцы в этом славном заведении? Ситуация
нравилась мне все меньше. В отсутствие свидетелей зарезать ночью никому
не ведомых чужаков, дабы обобрать их до нитки — что может быть проще? То
есть знаю, что проще — отравить, но мы отказались от местной еды… Я с
подозрением посмотрел в мутно-голубые глаза хозяина и как бы невзначай
положил руку на рукоять меча. Тот никак не показал, что понял намек.
Детина явно не считал, что ради гостей надо все бросить и бежать
работать. Я заранее знал, что услышу, если начну выражать недововольство
этим обстоятельством — что ему и так задерживают жалование уже второй
месяц и все такое прочее — так что не стал зря сотрясать воздух, раз уж
мы все равно никуда уже в этот вечер не спешили. Наконец он прожевал
последний кусок свинины, удовлетворенно рыгнул и вытер толстые волосатые
пальцы о рубаху. Теперь он был готов к исполнению своих обязанностей. Мы
вышли во двор, и я поручил Верного его заботам, заплатив и за овес для
коня. Детина действительно быстро и сноровисто прибил на место врученную
мной подкову, так и не сказав за все время ни слова; я подумал, уж не
немой ли он. Однако свое дело он знал, и, убедившись в этом, мы
вернулись в дом, где я попросил хозяина проводить нас в нашу комнату.
По крутой скрипучей лестнице (стены здесь были каменными, но
ступени — деревянными) мы поднялись на второй этаж. Комната оказалась,
конечно, не шикарной, но вполне сносной. Две кровати, заправленные
чистым (точнее — недавно стиранным) бельем, два неказистых, но прочных
стула, небольшой стол, на нем — кувшин с водой, стоящий в пустом тазу, и
канделябр на три свечи (из которых, впрочем, присутствовала только одна,
да и та изрядно уже оплывшая)… в общем, жить можно, а уж переночевать
одну ночь тем более. Что мне не понравилось, так это крючок на двери.
Подсунув лезвие ножа в щель снизу, его ничего не стоило отпереть
снаружи. К счастью, дверь комнаты открывалась внутрь, а потому, как
только хозяин оставил нас и удалился, я первым делом передвинул
выбранную для себя кровать (оказавшуюся изрядно тяжелой) так, что она
