полномасштабную драку. Как выяснилось, за соседними столами оказались
сторонники противоположных партий. Я подумал, что надо поскорее
убираться отсюда, но, увы, дерущиеся, уже дубасившие друг друга не
только кулаками и ногами, но также кувшинами, табуретами и лавками
(хорошо еще, ни у кого не оказалось под рукой ножей), фактически
перекрыли выход, так что оставалось только ждать. Того же мнения,
видимо, придерживалась и корчмарка, здоровенная бабища лет сорока с
попорченным оспой лицом, даже не пытавшаяся вмешаться в побоище,
несмотря на явный урон, наносимый ее заведению. Наконец лангедаргцы,
оказавшиеся в меньшинстве, были вышвырнуты на улицу, откуда пообещали
вернуться с подкреплением. Один из них остался лежать на полу корчмы с
окровавленной головой. Я подумал, не следует ли оказать ему помощь, но,
оценив недобрые взгляды победителей, решил, что лучше не вмешиваться. Мы
с Эвьет поспешно проглотили остатки обеда и покинули корчму.
— Вот же идиоты, — проворчал я, садясь в седло. — Уж им-то какое
дело, кто победит — Йорлинги или Лангедарги? В их жизни все равно ничего
не изменится. Да и самая кровопролитная их драка не принесет никакой
пользы ни одной из партий.
— Ну… — протянула Эвелина с сомнением.
— Ты довольна, что побили сторонников Грифона? — догадался я. — Но
ведь они не имеют отношения ни к гибели твоей семьи, ни к другим
подобным злодеяниям. Это не солдаты, это простые крестьяне.
— А по-моему, тот, кто одобряет и поддерживает злодея, должен
считаться его соучастником, — возразила Эвьет. — Даже если сам он ничего
страшного и не сделал. Ведь он не сделал не потому, что осуждает
действия злодея, а потому, что не может или боится.
— Ну, своя логика в этом есть, — согласился я. — Но тут имеются
нюансы. Например, насколько одобряющий осведомлен о том, что творит
одобряемый. Или насколько безгрешна другая сторона…
— Ты регулярно пытаешься меня уверить, что Лев ничем не лучше
Грифона. Но это неправда! Ришард — благородный человек, это признают
даже многие из его врагов…
— Не знаю, не доводилось с ним общаться, — усмехнулся я. — И тебе,
кстати, тоже. Ты судишь лишь со слов отца, который, как ты говоришь,
мало интересовался политикой…
— Зато Эрик интересовался!
— Тринадцатилетний мальчик, восторженно пересказывающий где-то
услышанные легенды… Если Ришард не совсем дурак, у него на службе
состоят специальные люди, придумывающие и распространяющие истории о
благородстве своего господина. И он платит им щедрее, чем иным своим
офицерам…
— Ты не можешь этого знать!
— Во всяком случае, мне доводилось пользовать одного менестреля,
состоявшего на подобной службе у Лангедарга. Он спел свою песню не там,
где следовало, и ему переломали кости, пробили голову и отбили все
потроха. Я догадывался, что он делал это от большой любви к золоту, а
вовсе не к Карлу, и расспросил его о подробностях — а ему уже было
нечего терять, и он мне рассказал… Спасти его мне не удалось, уж
больно сильно его избили.
— Ну вот — по Карлу ты судишь о Ришарде!
— Так в войне, особенно когда силы примерно равны, если одна
сторона применяет некий полезный прием, его вскоре начинает применять и
другая. Никто не захочет оставлять врагу преимущество, а разговоры о
чести — для тех самых оплаченных менестрелей… Так было с черными
стрелами, и много с чем еще.
— Все равно у тебя нет доказательств, что истории о благородстве
Ришарда — ложь!
— У меня нет доказательств, что они — правда. А доказывать надо
истинность, а не ложность.
— Почему?
— Сама подумай, что будет, если встать на обратную позицию. Тогда
любое — абсолютно любое! — утверждение будет считаться истинным, пока не
доказано обратное. Например, что луна состоит из козьего сыра, или что
весь мир создан вот этим камнем, валяющимся слева от дороги… Ну и так
далее, включая утверждения, противоречащие друг другу. Что есть
очевидный абсурд. Это не говоря уже о том, что доказательство ложности
во многих случаях вообще невозможно. Докажи, к примеру, что этот камень
не обладает разумом! Не разговаривает, ничего не делает, никак не
проявляет свою личность? А может, он просто не хочет?
— Хм… логично, — согласилась Эвьет. — Но что же из этого следует
— что никому и ничему нельзя верить?
— Вера — вообще весьма скверная вещь… Она заполняет пустоты,
образовавшиеся из-за отсутствия знания. Но это бы еще полбеды. Хуже, что
когда знание, наконец, приходит на свое законное место, обосновавшаяся
там вера не хочет его пускать.
— Хорошо, что инквизиторы тебя не слышат.
— А также никто другой, кто мог бы им донести.
— А мне ты, стало быть, веришь, — озорным тоном констатировала она.
— Противоречие, Дольф?
— Я не верю, я знаю, — возразил я. — Ты не веришь в бога, как и я.
— С чего ты взял?
— Когда ты купалась, я обратил внимание, что ты не носишь крест. И
я ни разу не видел, чтобы ты молилась. Ни перед сном, ни перед едой. Ты
так и не поинтересовалась у меня числом и днем недели — то есть тебе
неважно, постный сегодня день или скоромный, простой или церковный
праздник. Ты три года не была на исповеди, но не выразила ни малейшего
желания посетить священника, хотя это можно было сделать еще в Пье… Ну
