Я мысленно продолжил: не просто дожил — сделал невозможное. Как написал он на полях своей рукописи, в ответ неугомонным цензорам: «Я пишу то, что было, и не стараюсь подделаться под тех, кто писал официальную Историю. Прилизанная и приглаженная история сослужит отрицательную роль в раскрытии хода Отечественной войны».
Он был именно тем, кто оказался в нужное время в нужном месте. Роковой день 22 июня 1941 года — встретил на должности начальника Генерального штаба. Преступная сталинская чистка, ставящая во главу угла ликвидацию личностей, сломала много волевых людей, даже из тех, кого не коснулась напрямую. Жуков же — был и остался человеком сильной воли.
Позднее, те, кто пришёл на смену придворным «описателям» Истории, сказали о нём: «Он смел говорить правду и рекомендовал решения, единственные в той обстановке. Никто при Сталине не сумел бы сделать больше. В начале войны, на посту начальника Генштаба, мужество его граничило с безрассудством высочайшего класса — с тем, каким охвачены были герои, бросавшиеся с гранатами под танки».
Я помнил это высказывание наизусть...
Потом накатила цепкая задумчивость, тягость — и мне захотелось на воздух. Жуков с Упырём продолжали говорить о репрессиях. Голоса звенели, наливались то горечью, то злобой. Они судили каждый «со своей колокольни», являясь непосредственными участниками и жертвами этого жуткого эксперимента и в то же время — только кусочками дьявольской мозаики. Я же, хоть и спустя годы, знал из документальных свидетельств больше — суть и полную картину происходившего.
Но мне почему-то перехотелось раскрывать им глаза в будущее. На этот раз возможные откровения показались мне жестокими, враз ставящими обоих этих мужественных воинов на полку с игрушечными героями Истории, которых двигают туда-сюда чьи-то незримые могущественные пальцы. Я промолчал и вышел.
Ночная свежесть влилась с первым вдохом таким избыточным потоком, что я замер. Вслушался в шелест неугомонного ветерка. В молчание птиц. Как ни странно — на этой планете я научился слышать молчание птиц и ценить его непостижимую красоту. Редкое качество для землянина.
«И не говори, — тут же откликнулся мой потельник. — Мы тут ещё многому научимся... редкому. Вот только кому экзамены сдавать придётся?»
«Ну ты неугомонный! Тебе-то чего не спится? А за экзамены не переживай. Даже если здесь все перестреляют всех — мы-то останемся. Надеюсь, хоть на это ты ничего не возразишь?»
«На это — грех».
«Вот именно. Так и примем экзамены: я — у тебя, а ты — у меня. Спи...»
Вышли наружу, заметив моё отсутствие, герои Великой Отечественной. И также умолкли, умиротворенные ночной свежестью и тишиной. Мы сидели на ступеньках деревянного крыльца и молчали. Каждый о своём.
Вид звёздного неба, как и вид горящего костра, располагал к бесконечному созерцанию. Но, чем больше я всматривался в эти поблёскивающие россыпи, тем ближе становилось небо. Надвигалось. Обволакивало.
— Смотрю я в эту бездну и до сих пор не понимаю, как нас закинуло сюда? Это же какая силища требуется, чтобы проделать такое? — голос Жукова прозвучал неожиданно. — И не верить нельзя, ни одного знакомого созвездия на небе. Поди и вправду — у чёрта мы на куличках. Одного не возьму в толк... Если они такими возможностями обладают, почему же воюют, как слизни, — наступить и растереть?!
— Ох, Георгий Константинович... сдаётся мне — ещё научатся они... со временем. Ох-х, научатся. — Упырь вздохнул.
— М-да, Данила Петрович... Всё возможно. Вот и не нужно давать им это время.
Звёзды мерцали, проступая сквозь наплывы облаков. Как тысячи головешек, из которых того и гляди могло разгореться вселенское пламя.
...Утром, когда ещё мерцала неспешная бледная звезда, Жуков был уже на ногах. Колонна главкома отбывала первой. На прощание сказал кратко.
— Ну, командиры, пошумели, разложили всё по полкам — так тому и быть. Сутки вам на передислокацию штаба. Обживайте захваченный вражеский объект «Узловой терминал». И действуйте! — Потом, видимо припомнив недавний рассказ начштаба, хмыкнул и неожиданно улыбнулся. — Упырь, говоришь?.. Ну, вот давай, Данила Петрович, и высасывай из ситуации всё, что только можно.
Сел в свою чёрную «эмку», хлопнул дверцей. И взревела моторами танковая колонна, выбрасывая клубы чёрного дыма. Пронеслась по дорожным лужам, выплескивая из них жирную блестящую грязь.
Сутки, отведённые нам для переброски штаба, уже вовсю косили-отсчитывали минуты и, не связывая в снопы, сваливали их в копны неиспользованного времени. Медлить не было ни смысла, ни основания. Отдав команду: «Готовить машины к маршу», я отыскал в предпоходной суматохе Данилу. Жестом пригласил посидеть перед дорожкой. Разместились мы прямо на траве.
— Ну, что, Дымыч? Задачи поняты, обсуждать, вроде бы, нечего. Где-то к обеду, я думаю, управлюсь с погрузкой колонны. Так что перед вечером жди. Подготовь объект к нашему прибытию.
— Ну-у-у... баньку не обещаю. А вот дезинфекцию, чтобы никакая зараза не выползла — проведу! Это уж будь спок.
