И самая тёмная из «тёмных лошадок». В буквальном смысле. Чёрный как ночь (никакого камуфляжа во тьме не надо!) африканец М'булу. Толком не ясно, из какого он племени, но волею судьбы угодил в «англоязычную» цивилизацию. Был рабом, увезённым на плантации Карибских островов. До этого — воевал в своей родимой саванне. (КАК воевал, свидетельствуют татуировки: по их обычаям за каждого убитого врага положена красная точечка на спине, а спина у него — сплошь багровая...) После этого — сбежал с плантации и примкнул к отряду, который успешно партизанил на Ямайке против колонизаторов, а затем полным составом ушёл в пираты, откуда его и выдернули локосиане. Такой вот головорез. В буквальном смысле.
Итого: со мной — семнадцать.
«А крестьянина забыл?»
Ну, конечно же! Ещё один боец — непременный Митрич! Я забрал его к себе, «восемнадцатым лишним». Он стоял левофланговым во второй шеренге и, как всегда, периодически шмыгал носом. Геройских спецэффектов от него ждать не приходилось, но в пользу его кандидатуры говорили два аргумента. Первый и главный: я был в некотором смысле в ответе за мужичка, выпавшего из обычной жизни на Земле, в том числе и по моей вине тоже; второй и немаловажный — он планировался мной на должность начальника хозяйственной части, уж что-что, а хлопотать по хозяйству Митрич умел и любил. Аргументы против, имевшиеся в большем количестве, я просто-напросто отмёл списком, пользуясь правом начальника, получившего карт-бланш на формирование своего подразделения. Что касается надёжности, я уже имел возможность убедиться — на старого солдата Митрича можно было полагаться.
«Ну и что мы имеем, оберст? Один японец, четыре американца, два монгола, один зулус, по одному французу и немцу, и ВОСЕМЬ русских... Только не говори, что так получилось случайно! Националист ты, Дымов, оголтелый...»
«Ант, за националиста — ответишь. Я патриот. А насчёт приоритетов... Понимаешь, теоретик военной мысли, воевать можно с какими угодно союзниками. А вот ПОБЕЖДАТЬ я предпочитаю с русскими. С другими — вряд ли получится».
...После короткого инструктажа я разогнал свою команду выполнять конкретные поручения. Первым делом мы чисто по-русски продублировали хитроумные технические запоры шлюзов, выходящих в буферное помещение терминала. Для того, чтобы подстраховаться от нежелательного вторжения из неведомого пространственного лабиринта, мы, как говорится, к чёртовой матери (при помощи сварочного оборудования из ремкомплекта танковой колонны) ЗАВАРИЛИ ДВЕРИ полосами металла. Знай наших! Подсказал нам это лаконичное русское решение Игорь Тимошенко. Он, с непередаваемым одесским шармом, поведал, как выкручивались хозяйственники на железных дорогах времён распада Советского Союза. Они просто-напросто, вместо пломб, которые вскрывали и потом по-новому обжимали расхитители — стали каждый раз заваривать двери вагонов стальными прутьями. Вот вам пломба! Идея не могла не понравиться. Прижилась...
Далее, усадив Олега Крохина и снабдив его всем комплексом личных воспоминаний и малоразборчивыми записями «указаний от Амрины» по обслуживанию главного пульта, я занялся обучением личного состава.
И вдруг, спустя минут сорок, началось что-то необъяснимое... Чем больше я объяснял, тем недоумённее становились лица доброй половины моих подчинённых. Сначала я не обратил внимания, перебрасываясь репликами с Тимошенко и Сидоркиным из «Вымпела». Потом меня стало раздражать молчание большинства и отсутствие вопросов по существу. Я даже не выдержал и озвучил общеармейскую банальность:
— Други мои, как говорится, если нет вопросов от аудитории — это значит, что либо ВСЁ понятно, либо НИЧЕГО не понятно. А у нас какой диагноз?
— Да покуда в голове полочек хватает — всё укладывается.
Меня порадовало, что это изрёк Бугор, в реальном неискажённом времени живший на целый век раньше меня. Значит, всё же доходят до масс мои толкования на тему чужой техники. Я уже хотел поблагодарить разведчика за...
И тут...
— Mon collonel... Il peut que je perde la boule mais je ne bite rien...[3]
«ЧЕГО-ЧЕГО?!» — моментально охренел Антил.
«ЧЕГО?» — солидаризировался я с ним в недоумении.
— Кто сказал? — осторожно повернул я голову к подчинённым.
— Mais je dis — je ne comprends rien...[4]
«Жан-Кристоф Беко, француз... Постой-ка! ФРАНЦУЗ!»
Я настолько отвык от мысли, что «языки разных народов похожи только внешним видом — шевелящиеся отростки бледно-розового цвета»! По сути же, мы все здесь, на Эксе, благодаря специальной системе ретрансляторов, понимали друг друга, словно изъяснялись на одном и том языке... Неимоверно, но факт.
Он говорил НА СВОЁМ языке!
— Повтори, пожалуйста, по-русски... — у меня внутри всё оборвалось, нехорошее предчувствие пробрало ознобом, но я всё же на что-то ещё надеялся.
— Le Russe?.. Mais je connais pas un mot en russe...[5]
Надежда умерла, изменив своим правилам, ПЕРВОЙ.
Когда заговорил Юджин, я окаменел.
— I can't read you, commander![6]
Если мне не изменяет память, он говорил что-то по-английски, и в глазах его было искреннее недоумение.
