– Ясно… Ир, этого только мать остановит. Наши, как доберутся, лещей от него получат и стрелять начнут, того глядишь. Их там двое в машине, Федора им не одолеть.
– Ой, мамочки! – Женщина на том конце замерла, представив себе картину скорой встречи патруля и дебошира в ее забегаловке. – А… а что делать тогда, дядь Миш?
– В общем, дай пять минут, я все решу. Скоро его заберут.
– Ой, поскорее, если можно, дядь Миш! – Чуть визгливый голос хозяйки приобрел умоляющие интонации. – Сил нет больше!
Михаил повесил трубку и на секунду замер. Телефона бабы Мани в его записной не было. Но он сохранился в памяти. Федор, одноклассник майора, был счастливчиком с раннего детства – в доме его мамы, повара райкомовской столовой, имелся стационарный телефон!
«2–15–30», – быстро вспомнил Симонов. Как сказали бы сегодня, «крутой» номер легко запоминался всем. И тридцать лет насыщенной жизни не стерли его из тренированной памяти оперативника.
«Два умножить на пятнадцать равно тридцать. – Михаил автоматически повторил упражнение из далекого детства. – Главное, чтоб номер сохранился».
Гудок пошел, побежал по проводам, сообщив майору, что абонент пока существует. Но принадлежит ли номер еще самим Стукалиным?
– Слушаю. – Грустный, скорее, уставший голос взрослой женщины обнадежил Симонова. Он был на правильном пути…
– Алло, баб Мань! Добрый вечер! – Михаил старался смягчить голос, сделать его почти детским. Напомнить тете Мане, а так ее звали всего-то тридцать лет назад, кто ей звонит – хулиган Мишка с соседнего квартала.
– Добрый! А кто это? – Видимо, майору не удалось достичь поставленной цели. Услышав сильный мужской голос, она почти испугалась, заговорила встревоженно и сбивчиво. – Кто? Кто говорит?
– Миша… – Симонов запнулся, задумался, как представиться. Михаилов в их детстве было много, а вот… – Галин муж.
Мать Федора должна была помнить Галю – дочь соседей по забору на заднем дворе, ставшую женой одного из друзей сына. Сколько раз Миша приходил к ним в гости только ради одного – пойти попинать резиновый мяч по двору и ждать, когда за деревянным зеленым забором мелькнет цветастое платьице соседской девчонки.
– Ох… Мишенька… Это ты?! Сколько ж я тебя не слышала?! Как ты, родной мой?
– Все хорошо. – Михаил без труда выдавил из себя неправду. Не стоило портить настроение женщине, которой предстояла тяжелая ночь. – Баб Мань, сейчас за вами такси приедет. Федор просил забрать его из кафе. Съездите?
– Федя?! Горе ты мое! Съезжу, Мишенька, съезжу! А что он сам-то не позвонил, а? И откуда деньжищи-то у него, что по кафе гулять пошел? Опять кто угощает, аспиды… А я-то жду, жду… сама звонить боюсь. Ругается он. Как развелся, совсем от рук отбился… Как с ним быть дальше, а, Миш?
– Баб Мань, вы ему денег не давайте, полегче будет. Ему в городе не наливает уже никто.
И тут произошло то, чего Михаил не ожидал. Баба Маня убежала…
Просто бросила трубку и убежала куда-то в соседнюю комнату. Симонов слышал и явственно представил себе, как семенят ее слабые ноги в старых войлочных тапочках по деревянному полу, выкрашенному в красный цвет. Когда они с Федькой красили его в последний раз? В то лето, когда уходили по призыву, в девяносто втором…
– Баб Мань, баб Мань, что случилось?
Женщина не слышала криков майора. Трубка старого дискового телефона осталась лежать на круглом столе в центре гостиной под большим темно-синим матерчатым абажуром с одинокой яркой лампочкой. Но майор хорошо слышал, что происходило в доме баб Мани. Распахнутая створка двери в старом платяном шкафу… выдвинутый ящик… торопливые движения рук, распаковывающих целлофановую упаковку с пачкой документов… осознание произошедшего…
– Ах ты, вампир, кровопийца ты…
Баба Маня медленно вернулась к телефонной трубке. Тяжело села на старый скрипучий стул.
– Унес… пенсию унес мою. Сегодня получила… – В голосе старой женщины зазвучало отчаяние. – Напился, значит. Так, Мишенька?
– Так, баб Мань, – выдавил из себя майор.
– За этим звонишь, сынок? Опять людей задирает, небось… – Женщина на том конце провода горестно задумалась. – Не дай бог, покалечит кого снова… Ах, ты, горе мое! Вы только в милицию не забирайте его, Мишенька. Ему к вам нельзя.
Старая женщина грустно, вернее, тягостно замолчала. Симонов прямо чувствовал, как болит ее сердце, как ей стало трудно дышать и слезы наполнили глубоко очерченные и покрытые сеткой мелких морщин глазницы.
– Следите за ним, баб Мань. Одевайтесь, там дождь сильный. Машина сейчас будет. – Михаил торопился. Патруль должен был проехать половину пути. – До свидания!
Надо поскорее заканчивать разговор. Майору казалось, что в этот раз все прошло почти идеально… для него. Но он снова ошибался.
– Спасибо, сынок, спасибо! Галочку-то жалко как, а, жалко-то!
Бабе Мане не стоило произносить последних слов. Чуть помедлив, Симонов повесил трубку, не сказав ничего. Он не нуждался в сопереживании.
Арсен любил работать в непогоду. И еще в праздники. Конкуренты боялись выходить на трассу, пили или просто отдыхали в кругу своих семей. А людям все равно надо было ездить.
«Перпетуум мобиле…»
