– Себя! Себя, батенька. А которые мешают… Этих я тебе доверю. Их у меня накопилось, за две пятилетки не уймешь. А, Игорюш, будет у тебя свой личный пятилетний план. Сумеешь за четыре, – честь и хвала тебе. Рубиновый крест в алмазах якутских на шею ударника и передовика, – а! А ты кочевряжишься, точно девочка-недотрожка. Своя яхта, домик-вилла на бережку океаническом, а? Ты только попробуй, – не оторвешься. Затянет трясина сладкой дурной жизни. Уж лучше в сладкой трясине издохнуть, чем в нищенской сгинуть, сгнить. Уж поверь старому коммунисту. Всем не достанется сладкой трясины. И так, батенька, экология по всем швам трещит. А тут еще демократию придумали, чтоб уж окончательно задавить ее, нерадивую. И пришли тут мы, очень вовремя. Пришел я, Бурлаков, и сказал: ша, ребята, побаловались и будя, потому как варежек чересчур, и разевать их не стоит западло, за дармовщинку. А народ, понимаешь, одурелый от лозунгов про свободу, про демократию и прочую гнусность, и не хочет верить, что его дурили подряд две последние пятилетки. Что кровь его дурную советскую сосали. Ему бы в ножки мне поклониться, что работенку еще даю, с голоду не позволяю подохнуть, – все равно недовольный на митинги, демонстрации прет, под танки мои норовит залечь, сволочь! Мне их лидеры жить мешают, Игорюша. Они, суки, хотят реванша, мечтают о своей личной сладкой трясине. А Бурлаков этим пидерным лидерам сюрприз готовит, если по-честному – много сюрпризов и сюрпризиков. Чтоб для пользы экологии; чтоб мои личные внучатки жизни порадовались. Чтоб успели спасибо мне, деду, сказать, пока я живой, ядреный и от баб не бегу. А наоборот, желаю использовать для послеобеденного удовольствия вон ту, с бровками и попкой тугою, и ногою еще в самый скус.
Слушая этого завзятого бюрократа, миллионера, себялюбца и гедониста с солидным партийным стажем в рядах КПСС, одновременно с пакостной паразитной мыслью, в мое существо пробовала со всей нахальностью пробиться только что подброшенная господином искусителем, любителем официантских «скусных» ножек на десерт, – взять и оставить свою службу свободного художника и устроиться на штатную, высокооплачиваемую, подразумевающую гибельное, но сладкое прозябание где-нибудь на побережье Атлантики, Средиземноморья, в двухэтажной хибаре с внутренним и уличным бассейном, биллиардным и кегельбанными зальцами, зимней оранжереей, хотя какие там зимы! С библиотекой в несколько тысяч отборных томов, раритетных, архивных, первоисточников, в которые углубляешься, точно в сказочные таежные дебри и джунгли, чтобы расслабиться, успокоиться после чисто проделанного творческого акта по умерщвлению одного из заказанных искусителем Бурлаковым людишек, которые не по карману его тщедушному, и вообще мешают пищеварению послеобеденному…
– А где гарантии? Почему я должен вам верить, Петр Нилыч?
– Ну какие тебе, Игорюша, гарантии, побойся бога! Честное купеческое слово Бурлакова выше всяких гарантийных писулек, е-мое! Для начала ты исполнишь мою маленькую просьбу, укокошишь одного зловредного деятеля. А за наградой, батенька, дело не станет. Благо, есть из чего выбирать, – любую заграницу, любую национальность, любую комфортабельную берложку, с яхтой, с машинами, с бабешечками, с мальчиками, – только намекни мне, что душа просит. Я человек очень понятливый в отношении всяких художественных причуд. Художественная натура всегда требует свое, так. Ты, Игорюша, только не конфузься. Требуй все целиком!
– Мне бы библиотеку, чтоб…
– Господи, Игорюша! Дай список, е-мое! У моего управляющего этого барахла завались, – у академиков скупал, гад. Тебе сам этот как его, великий… Лопнет от зависти, ну!
– У Александра Сергеевича была превосходная библиотека. У Льва Николаевича, вообще… Алексей Максимович собрал прекрасную.
– Я тебе точно говорю, эти мужики сдохнут от зависти от твоих книжек. Сам посмотришь, Игорюша, мой завхоз очень даже не простак.
– К сожалению «эти мужики» умерли. И слава богу, что умерли, не имеют чести видеть всю эту мерзость, что…
– Сам, что ли, прибрал? Или мужики сами сыграли в виду несварения желудка и прочих геморроев, так?
– В том числе и от них, Петр Нилыч. Это наши русские классики, наша гордость. Хотя Алексея Максимовича сейчас не весьма-то жалует наша интеллигенция. Хотя спектакли по пьесам все равно ставят. Все равно, Алексей Максимыч не врал про дачную человеческую сущность. Петр Нилыч, извините, но ведь вы типичный горьковский персонаж. Он любил таких… изображать во всей гнойной их сущности. И наказывал нам, дуракам, любить.
– Игорюша, голубчик, на какой хрен меня любить! Окстись, милый. От тебя потребуется уважение младшего к старшему. А в душе ты можешь нести меня по всем кочкам. Мне твоя душа без надобности. Мне бы со своей горемычной разобраться. Я ясно выражаюсь, мистер Гуманоидов? Я не зарюсь на ваши внутренности, мне люб ваш талант, ваш профессиональный почерк. Моя слабость – профессионалы в этой жизни, Игорюша.
