Ариадна закончила свою повесть, и все в один голос похвалили величайшее самообладание и выдержку обесчещенного Димитрио, тем более что священник, виновник его позора, был тут же, пред ним. Вспомнили и о столь же великом испуге священника, который, босой и в одной рубашке, видя подле себя мужа и братьев своей возлюбленной, дрожал, как лист на ветру. Выслушав многочисленные и разнообразные суждения собеседников, Синьора призвала к молчанию и повелела Ариадне, чтобы та предложила свою загадку, и она с ясным лицом и скромной готовностью произнесла такие слова:
Эта загадка показалась собравшимся чрезвычайно трудной, и все решили, что разгадать её и впрямь невозможно, ибо не могли представить себе, каким образом, раз съели трёх голубей, на столе осталось два нетронутых. Никто не приметил, где тут собака зарыта. Видя, что загадка никем не понята и, следовательно, останется неразгаданной, Ариадна, обратив к Синьоре своё прелестное и очаровательное лицо, сказала: "Госпожа моя, хотя предложенная мною загадка всеми и признана неразрешимой, она вовсе не так темна и легко поддаётся разгадке. А разгадка её такова: было трое приятелей, и один из них прозывался Всяк. Некоторое время они все вместе провели за столом и, наподобие диких зверей, набили свою утробу. Но вот пришёл слуга и поставил на стол трёх изжаренных голубей. По одному на каждого. Прозывавшийся Всяком съел своего голубя, тогда как двое других, наевшихся до отвала, ушли, оставив своих голубей на столе". Разгадка тёмной загадки была встречена всеми весёлым смехом и одобрением - ведь не было никого, кто бы самостоятельно её разгадал. А так как последнее повествование этой ночи было окончено и всё предусмотренное исполнено, Синьора повелела всем разойтись по домам на отдых, обязав под страхом её немилости возвратиться в собрание следующим вечером. Итак, были зажжены запылавшие белоснежным пламенем факелы и достопочтенных гостей проводили до причала на берегу острова.
Конец первой ночи
Уже Феб {35} погрузил в соленые воды Индийского моря {36} златую свою колесницу, и лучи его больше не озаряли земли. Уже двурогая сестрица его {37}властвовала повсюду над непроглядною тьмой, пронизывая её своим ясным сиянием, и засверкали уже, усеяв небосвод, летучие и искрящиеся звёзды, когда уважаемое и достопочтенное общество собралось в привычном месте, чтобы снова послушать сказки. После того как все сели сообразно своему положению и достоинству, синьора Лукреция распорядилась соблюсти тот же порядок, которого придерживались накануне. И так как рассказывать этой ночью надлежало пяти девицам, Синьора повелела Тревизцу начертать их имена и опустить эти записки в золотую чашу, а затем вынуть их одну за другой точно так, как это было проделано в первый вечер. Тревизец, во всём послушный своей Синьоре, в точности исполнил её приказание. Первым по воле жребия было вынуто из золотой чаши имя Изабеллы; вторым - Фьордьяны; третьим - Лионоры; четвёртым - Лодовики; пятым - Виченцы. После этого под звуки флейт все составили круг и стали водить хоровод, возглавлявшийся Молино и Лионорой. Этот хоровод до того насмешил как дам, так и мужчин, что, вспоминая о нём, они смеются и посейчас. По окончании этого танца все расселись по-старому, и девицы непринуждённо и живо пропели во славу Синьоры прелестную и милую песню, которая была такова:
По окончании этой прелестной песенки Изабелла, на долю которой выпалоприступить первой к повествованиям второй ночи, весело начала беседу, сказав то, что последует дальше.
