– А это плохо? – спрашиваю я, и меня тоже начинает охватывать паника. – Я что, могу причинить кому-то из вас вред?
На всякий случай я начинаю пятиться, боясь, что мой ядовитый хвост вдруг появится опять.
– Мы беспокоимся не о себе, – отвечает Луис, и все трое перевертышей переглядываются.
– Перестаньте, – прошу я. – Пожалуйста. Не говорите обиняками, а просто скажите мне, в чем дело.
Моцарт успокаивающе кладет ладонь на мое предплечье, сделав долгий выдох, в котором я различаю запахи чипсов со вкусом барбекю и сельтерской воды с лаймом.
– Только не пугайся.
Я отшатываюсь.
– Если тебе говорят «только не пугайся», это всегда означает, что дело дрянь.
– Только не пугайся, – повторяет она, на сей раз более твердо. – Но мы думаем, что в тебе произошло расцепление.
– Расцепление? – Теперь мое сердце бьется уже не в два, а в четыре раза быстрее. – Я не понимаю, что это значит.
Я никогда прежде даже не слышала этого слова. Но что бы оно ни значило, в этом явно нет ничего хорошего – во всяком случае, если судить по выражениям их лиц. Даже Луис выглядит серьезным, а он никогда ни к чему не относится серьезно.
– Обычно, если ты перевертыш, умеющий менять обличья, две части твоей природы сосуществуют. – В качестве иллюстрации Моцарт изображает пальцами что-то вроде косички. – Пребывание здесь подавляет это во всех нас, так что проявление находит только наша человеческая половина, но вторая наша половина все равно всегда остается внутри нас, давая нам кое-какие преимущества.
– Ты имеешь в виду проворство человековолков и силу драконов?
– Вот именно, – соглашается Саймон. – Вот почему я могу не задерживать дыхание под водой в течение нескольких минут, даже не находясь в моей ипостаси сирены.
Его голос, всегда мелодичный, звучит сейчас и вовсе волшебно, и я ловлю себя на том, что подаюсь к нему. Мое тело тянет к нему, оно жаждет быть к нему ближе.
Джуд закатывает глаза и останавливает меня, обвив рукой мою талию.
– Тогда что же нам делать? – спрашивает он. – Как нам преодолеть это расцепление?
– Думаю, ты хочешь спросить, как сделать так, чтобы в ней снова произошло сцепление, – уточняет Луис.
– Да, это необходимо преодолеть, – нервничаю я, потому что дело не только в моем голосе и моих непомерно обострившихся чувствах, а также в том, что странный жар в моем желудке распространился и попал в мою кровь. И теперь он распространяется по моим артериям и венам, и я чувствую себя так, будто горю, сгораю изнутри. Будто моя кожа вот-вот расплавится.
Это ощущение никак нельзя назвать приятным.
– Обычно переход обратно в человеческую ипостась решает проблему, – говорит Саймон.
– Но я не могу в нее перейти! Всплеск энергии прекратился и…
– Мы знаем, – успокаивает меня Луис и сжимает мою руку. – Просто дай мне минутку подумать.
И тут, словно в ответ на эти слова, над нашими головами вспыхивает молния, и менее чем через секунду гремит гром, такой громкий, что я едва могу это вынести. Меня пронзает адская боль, и я закрываю руками уши, пока раскат грома не затихнет.
Но, когда я отнимаю ладони от ушей, мои пальцы залиты кровью.
– С тобой все нормально? – рычит Джуд и в ярости поворачивается к перевертышам.
– Да, все хорошо, – отвечаю я, но, по правде сказать, не знаю, так ли это на самом деле. Моя голова раскалывается от невыносимой боли, и мне кажется, я только что повредила обе мои барабанные перепонки.
– Какого черта? Что с ней творится? – Он свирепо смотрит на Саймона, Луиса и Моцарт. – И не вешайте мне лапшу на уши с этим вашим расцеплением.
– Мне жаль, но дело и впрямь именно в нем, – мрачно говорит Моцарт. – Это и правда очень большая проблема, если ты не можешь решить ее быстро, потому что наши человеческие тела устроены так, что им не под силу справиться с тем, с чем легко справляются другие наши ипостаси. Так, мои драконьи кости слишком тяжелы для моего человеческого тела – если бы это самое расцепление произошло со мной, то они прорывали бы мою кожу всякий раз, когда я попыталась бы пошевелиться.
Черт. Внезапно этот жар, который, кажется, вот-вот расплавит мою кожу, начинает внушать мне еще больший страх.
– Нам надо доставить тебя к врачевательнице, – говорит мне Ева.
– Я не уверена, что мы сможем найти ее. Скорее всего, тетя Клодия сейчас занимается подготовкой к урагану. – А значит, она может быть где угодно.
– Напиши ей на телефон, – мрачно командует Джуд.
Я отправляю ей сообщение, но не получаю ответа.
– Напиши своей матери, – не унимается он.
Мне совсем не хочется этого делать, но еще меньше я хочу расплавиться и растечься, превратившись в лужу. Поэтому я делаю то, что он предлагает.
Но моя мать тоже не отвечает.
Жар, мучающий меня, становится все более и более жгучим, и я начинаю дергать за воротник своей рубашки, пытаясь ощутить дуновение ветра на своей коже.
– Что с тобой? – спрашивает Иззи, показывая на мою рубашку, и на этот раз в ее голосе нет скуки. В нем слышится тревога, и от этого мне самой делается еще тревожнее.
– Я вся горю, – говорю я и машу руками перед своим лицом, словно веером.
