Он пытается запустить в Моцарт весь отломанный сук, но в этот самый миг Иззи бросает нож, и тот пробивает дыру в его правом крыле.
Жан-Люк истошно вопит, выронив сук и сорвавшись в штопор, в конце которого он врезается в землю. Еще одна струя огня, которую мгновенно выпускает Моцарт, и Жан-Жак приземляется рядом со своим дружком.
Жан-Люк вскакивает, но тут Джуд, выглядящий чертовски грозно, благодаря татуировкам, распространяющимся по его лицу, поднимает бровь, и они оба решают отправиться в противоположную сторону. Но перед этим показывают нам средние пальцы.
Я открываю рот, чтобы бросить им вслед реплику, но из моих уст вырывается только рев, самый ужасный, который я когда-либо слышала в жизни.
Моя мать, мои дяди и тети могут без труда разговаривать, когда принимают обличье мантикор, так почему этого не могу сделать я?
Еще одна попытка, еще один рев – пока все вокруг меня возвращается в норму.
Татуировки соскользнули с лица Джуда обратно на его грудь.
Моцарт и Луис вернулись в свое человеческое обличье.
Саймон вылез из чаши фонтана и снова выглядит как человек, а Реми спокойно стоит, прислонясь к дереву. На лице Эмбер написано облегчение, а Иззи, кажется, немного разочарована. Ева тоже не меняла обличье, так что все теперь, как мне кажется, выглядят нормально.
А с другой стороны забора слышно, как Жаны-Болваны ругаются и жалуются, направляясь обратно в сторону общежитий.
Очевидно, этот вызванный молнией странный всплеск энергии уже сошел на нет, и все вернулось в свое нормальное русло. Даже мой не поддающийся моему контролю хвост исчез.
Я закрываю глаза и вздыхаю с облегчением. Мне и впрямь совершенно необходимо почитать информацию о том, как надо контролировать это превращение из человека в мантикору прежде, чем мне снова доведется сменить обличье, потому что то, что произошло, было
– Вы все в порядке? – спрашивает Реми, подходя ближе.
– Да, в порядке, – отвечает Моцарт.
И каким-то непонятным образом, несмотря на чудовищ, молнию и всплеск энергии, так оно и есть.
Если не считать того, что, открыв глаза, я обнаруживаю, что все выглядит не таким, каким ему положено быть.
Я могу различать отдельные лепестки цветов на дальней стороне двора. И пятнышки на листьях на самом верху деревьев. А кроме того, я ощущаю запахи цветов, деревьев и множества других вещей, включая запахи Иззи, Моцарт и всех остальных, стоящих вокруг меня.
Я слышу дыхание Джуда и постукиванье подошвы Иззи по потрескавшемуся асфальту дорожки, но я также могу различить тихие шаги Реми, ступающего по траве, и звуки, которые производит Саймон, когда его ресницы касаются его щек.
Даже воздух, которым я дышу, стал другим, не таким, как прежде, – соленым, свежим, зеленым и имеющим тысячу других свойств, которых я не могу распознать.
Как будто все мои органы чувств стали гипервосприимчивыми – что, как я слышала, вообще свойственно перевертышам, меняющим обличья. Само по себе это не вызывает тревоги. Но тот факт, что, хотя мои хвост и когти исчезли, это осталось, не может не внушать мне опасений.
Должно быть, эти опасения отражаются на моем лице, потому что Джуд вдруг оказывается рядом со мной, сдвинув брови и пристально вглядываясь в мои черты.
– В чем дело? Что с тобой? – спрашивает он.
– Не знаю, – отвечаю я, вот только опять мой голос звучит как рык. В отличие от того ужасного рева, который вырывался из моего горла прежде, он звучит хотя бы членораздельно, но это однозначно не мой обычный голос.
Глаза Джуда округляются, а остальные окружают меня с тревогой на лицах.
– С тобой все в порядке? – спрашивает Моцарт, подойдя ближе. И вид у нее еще более озабоченный, чем у Джуда.
– Похоже, что нет, – отвечаю я, и снова мой голос звучит совсем не так, как должен.
Теперь, когда она стоит так близко, я знаю, что на обед она съела сэндвич с индейкой, что Саймон пообедал тунцом, а Реми полакомился куском шоколадного торта. Я точно не могла распознать это, когда разговаривала с ними чуть раньше, но сейчас я не могу этого не замечать – как и тысячи других вещей, касающихся них.
– Я чувствую себя странно, – говорю я, гордясь тем, что ухитряюсь сохранять такое спокойствие. – Как будто все мои органы чувств находятся в режиме перегрузки. Я могу видеть, слышать и обонять все.
Вот только эти мои слова звучат отнюдь не спокойно. Они звучат как рык. Членораздельно, но однозначно как рык.
– О черт, – бормочет Моцарт, обменявшись обеспокоенным взглядом с Саймоном.
– В чем дело? – спрашиваю я, и мое сердце начинает биться вдвое быстрее.
– А что-нибудь еще тебе кажется странным? – осведомляется она, встав так, чтобы смотреть прямо в мое лицо и видеть мои глаза.
– Э-э-э, как насчет моего голоса? – Я пытаюсь произнести это тоном, говорящим, что она не замечает очевидного, но у меня опять получается что-то вроде ворчания.
– У нее остались глаза мантикоры, – говорит Моцарт, и хотя она старается произнести это спокойно, я слышу панический страх, который она пытается скрыть, и ощущаю его запах.
