— То-то я смотрю: все вертелся на глазах, как бес, а тут сразу сгинул… Его дело!..
— Чье?
— Ну, варнак этот, который с березы на публику сверзился… Ах, ирод!..
— Я его не видал…
— И я тоже… Понимаешь ты, мосье: некому больше!.. Все вертелся на глазах, а тут пропал… Он!.. С живого кожу сдеру…
Гусь поднялся с решительностью убежденного человека, сделал знак мосье Пертубачио и повел его за собой. Скоро они скрылись в темноте. Комедьщик покорно следовал за своим мрачным путеводителем, шагая через какие-то ямы, запинаясь за камни, точно пьяный.
— Ведь семь рублей… — повторял он упавшим голосом. — А она так беззаботно улыбается… И руками тянется ко мне… Если она узнает, это ее убьет. Понимаете: она нервная… Я, я-то как отлично сегодня работал: сейчас еще каждая косточка ноет.
Небо покрылось неизвестно откуда наползшими облаками, точно войлоком. Нигде не светилось ни одной звездочки. Летний жаркий день быстро сменился прохладой надвигавшейся грозы, которой уже пахло в воздухе. Гусь несколько раз смотрел на небо, прислушивался к чему-то и наконец проговорил:
— Быть грозе… На то тебе ильин день. Уж это завсегда так… Нонче Илья-то маненько запоздал.
Точно в ответ на эти слова вверху ярким изломом бросилась молния, а, после короткой паузы, тяжелым раскатом ударил гром.
— Господи, прости нас, грешных! — крестился Гусь.
В казарме едва светился замиравший огонек, — это играли в три листа неугомонные приисковые забулдыги, ставя на карту последние гроши. Остальные давно спали на нарах, раскинувшись в самых непринужденных позах. На печке спал старый шорник Осип, а за печкой на лавочке прикурнула подгулявшая приисковая стряпка Леканида. Намаялась она за день, а потом бабьим делом выпила. В заключение гулянья ее больно поколотили и пообещали совсем порешить, если бы она неубежала в темноте. Каждый праздник нещадно колотили Леканиду, и каждый праздник она горько каялась в своих делах и давала зарок, что это уж последний раз, и что больше она даже не посмотрит глазом ни на одного проклятого мужика.
— Эй, вы, челдоны! — крикнул Гусь, входя в казарму. — Где тут у вас парнишка?
Игроки даже не удостоили ответом грозное начальство, продолжая свое дело.
— Вам говорят, омморошные! — еще грознее крикнул Гусь.
Никто не шевельнулся и не повернул головы. Гусь величественно стоял у двери, а за ним мосье Пертубачио, подавленный своим горем.
— Какого тебе парнишку? — откликнулась из запечья Леканида.
— А того самого… Ермошкой звать.
— Тут где-нибудь спит, — сонно ответила Леканида, зажигая сальную свечу. — Ужо вот я посвечу…
Розыски начались при колебавшемся свете сальной свечи. Леканида обошла все нары — Ермошки нигде не было. Было осмотрено помещение под нарами — тоже.
— Куда бы ему деться? — удивлялась Леканида, стараясь не смотреть на беспомощно распростертые мужицкие тела. — Да вам-то на что его?
— Уж это наше дело, — строго ответил Гусь. — Ну-ка, краля, посвети на печь…
— Осип там спит, шорник… Неможется ему, объяснила Леканида, шагая к печи. — К ужину только прибег Ермошка-то, наголодался за день, как пес, а потом свернулся — только его и видела.
На печке, действительно, спал шорник Осип, а за ним сам Ермошка. Гусь схватил его за голую ногу и сонного поволок прямо на пол.
— Тебя-то и надо, молодца! — грозно крикнул Гусь, встряхивая заспанного Ермошку.
Ермошка ничего не понимал и только смотрел кругом заспанными глазами. Гусь ощупал его, слазил на печку, пошарил там — ничего.
— А где у него сундук? — опрашивал Гусь, огорченный этой неудачей.
— Никакого и сундука нет, — ответила Леканида, сообразившая, в чем дело. — Весь тут: рубаха на ём да штаны. Никакого сундука нет.
Гусь схватил Ермошку за руку и поволок из казармы. Мальчик упирался изо всех детских сил, пробовал укусить руку Гуся, но все напрасно.
Ермошка очнулся за пределами казармы и понял, что все кончено. Гусь куда-то тащил его за руку, а мосье Пертубачио подталкивал сзади коленом. «Убьют меня в лесу», — мелькнуло в голове у Ермошки, и он попробовал закричать благим матом. Но и эта последняя попытка не помогла, потому что Гусь закрыл ермошиин рот своей широкой ладонью. Они молча отвели пленника от казармы и остановились.
— Сказывай, куда дел деньги? — рявкнул Гусь, подняв Ермошку за волосы.
— Дяденька, вот те Христос, не бирал!.. знать не знаю!.. — вопил Ермошка, отчаянно болтая ногами.
— А вот узнаешь!.. Мосье, держи его за ноги.
Ермошка был повергнут на землю, и Гусь с ожесточением принялся его лупить сломанной по пути розгой. Отчаянный вопль огласил лес и жалко замер.
— Не знаешь? — спрашивал Гусь, делая небольшую передышку.
— Ничего не знаю… вот сейчас провалиться…
— Мосье, теперь ты катай его, а я подержу за ноги, — решил Гусь.
Экзекуция началась с новой энергией, и новый вопль Ермошки опять замер в окружавшей темноте. Ермошку били так часто и много, что он перенес бы это истязание, но его испугала ночь, окружавшая темнота и его полная беззащитность. Что стоило рассвирепевшим мужикам убить его, а потом бездыханное ермошкино тело бросить куда-нибудь в шурф. Эта мысль заставила Ермошку сделать признание.
