– Тихо! – шикнул Тиг на девочек. – Сейчас наша праведница разорется. Берите пример с новенького, слушайте молча.
Но Боузи молчал не потому, что был заинтересован в святых писаниях. Его беспокоил навязчивый темный силуэт в противоположном углу комнаты, что выделялся своим образом на стене, даже при полном отсутствии света. Вся эта фигура будто бы была страдальчески согнута и подергивалась.
– Я просто… – шептал мальчик не в силах оторвать взгляда от неясной картины и повернуться к названым братьям и сестрам. – …Там… Тень!
– Что, твой дядька пожаловал? – издевательски подметил Тиг. – Решил подучить Ветхий Завет?
– …и он рассказал отцу своему и братьям своим; и побранил его отец его и сказал ему: что это за сон, который ты видел? – Ив не прервала чтения, но начала произносить следующие слова нарочито громко. – Неужели я и твоя мать, и твои братья придем поклониться тебе до земли? Братья его досадовали на него, а отец его заметил это слово.
– Это не мой дядя, – также шепотом произнес Боузи, но на этот раз так твердо, что ответные шутки были неуместны.
Все воспитанники, за исключением читающей Иви, обернулись.
В комнате появился свет.
– …и нашел его некто блуждающим в поле, и спросил его тот человек, говоря: чего ты ищешь?
– Ребята! – Боузи заговорил громче. – Ребята, посмотрите!
– Зи-зи, во имя Создателя! Да что за…
Но не успела Иви договорить, как свет вновь погас. Послышался плач.
– Ада, прекрати! – повысила голос Ив.
– Это не Ада, – дрожащим голосом ответил ей Тиг.
– Значит, Тина! Тина, хватит рыдать! Вот, послушайте! – девочка по-прежнему не отрывалась от книги и так четко, как могла, продолжила проговаривать слова: – И сказал тот человек: они ушли отсюда, ибо я слышал, как они говорили: «Пойдем в Дофан». И пошел Иосиф за братьями своими и нашел их в Дофане.
– Иви, никто из нас не плачет! – тревожно воскликнул Боузи. – Посмотри же!
И стоило девочке, наконец, обернуться – комната залилась светом.
У той самой стены, что будоражила сознание мальчика все это время, стояла, согнувшись в три погибели, дряхлая старуха. Вся ее бесплотная наружность трубила о том, что пожилой дамы – давно, очень давно – не было в живых.
Остатки былой роскоши в виде пышного, светлого платья лохмотьями свисали на костях. То были не руки и не ноги – настоящие кости, между которыми гнилыми, тонкими прожилками собирались остатки плоти.
