Будучи окончательно и бесповоротно отвергнутым тем человеком, что на протяжении ощутимо долгого срока исполнял для меня роль всепринимающего специалиста, а затем и друга, я рассыпался. У меня не было и мыслей о том, чтобы мириться с Константином или же возобновлять терапию, однако… Осознание того, что истина, когда-то открытая мне и понятная, теперь обращалась в ложь, а мнимое белое сменялось подтвержденно черным, еще сильнее откатывало меня назад, в те самые детские эпизоды, что я держал в себе до последних дней. Будучи переполненным разочарованием, все более мрачными предположениями о судьбе Иви и горькими воспоминаниями, я должен был выплеснуть из себя хоть что-то. Этим чем-то оказалась подробная вереница всех событий из приюта, что уже успели материализоваться в моей голове.
Я и подумать не мог, что спустя несколько месяцев поменяюсь с дядей местами. И, будучи преисполненным горечью и сожалениями, стану рассказывать о том, что составляло добрую часть моей личности, но отказывалось всплывать на поверхность ровно до того момента, пока жизнь не заставит меня связать одно с другим.
Я ведь так любил это делать. Почему же теперь, формируя причинно-следственную связь, не мог сдержать слезы? Сглатывал боль, которую так долго прятал внутри и тешил себя запоздалой скорбью о тех, кого еще совсем недавно не мог даже вспомнить.
Необработанную вовремя травму пережить невозможно.
То, что однажды стало кровавым пятном, а затем превратилось в уродливое нагноение из-за не оказанной вовремя помощи, превратится в жуткую, зарубцованную ямку. Любое прикосновение к этому месту продолжит вызывать фантомную боль, и сколь ни бей себя по рукам – желание трогать живое напоминание о трагедии будет вновь появляться.
Мы не способны забыть Смерть, потому как встреча с этим леденящим душу явлением пробуждает в нас не только умение чувствовать самую острую боль, но и отчаянное любопытство. Не получив ответа на вопрос «Почему?», мы продолжаем искать новой аудиенции с той, что виновна в нашей потере.
Но, свободная от подобных скитаний, Жизнь подразумевает простую истину: вопрос «Почему?» должен остаться без ответа.
Однако, как я теперь понимал, концепция «свободы» никак не пересекалась с моим внутренним стремлением разложить по полочкам все аспекты моей не только ушедшей, но и текущей жизни.
Я вышел из кабинета доктора Константина более получаса назад, но за все это время Джереми даже не пробовал завести машину. Он пялился в одну точку и слушал, слушал меня, не меняясь в лице.
– На этом твои воспоминания обрываются? – уточнил он, когда я, наконец, успокоился и больше не тягал салфетки из его бардачка. – Или было что-то еще?
– Было, конечно, – хрипло отозвался я. – Просто… Все оно возвращается ко мне очень волнообразно.
– Это естественно, – голос Оуэна не содержал в себе никакой эмоциональной окраски, и такая нарочито сухая реакция слегка пугала. – Механизм защиты можно повернуть вспять лишь постепенно. Одно теперь нам понятно точно: той твари известно больше, чем мы могли предполагать.
– Какой еще твари?
– В идиотских очках, – Джереми посмотрел на меня, и я содрогнулся. В его глазах плясали чертики – истинные эмоции медленно начинали прорываться наружу, сквозь годами натренированное самообладание. – Непропорционально высокого роста. С ублю…
– Тихо, я понял, – откашлялся я. – Так или иначе, миссию я провалил.
– Ничего ты не провалил, – Оуэн скривился. – Иногда отсутствие слов намного красноречивее монолога. Скажи мне, стал ли бы он шугать тебя таким образом, если бы с Иви все действительно было хорошо?
– Я не знаю. Мне кажется, что тон диалога изменился в тот момент, когда я упомянул приют.
– Так и есть. Ты просто стриггерил этого псевдоученого черта и получил быструю реакцию. Но говорящую. В конечном итоге, это все, что имеет значение.
Автомобиль сдвинулся с места. Я откинулся на кресле и принялся медленно вдыхать и выдыхать воздух. Мое состояние все еще было крайне далеким от нормы. Если бы мой эмоциональный фон можно было обратить в зверька, он бы предстал передо мной в виде кролика. И скакал, и скакал бы…
– Мне очень больно за тебя, Боузи, – вдруг тихо проговорил Джереми.
– Я знаю, – негромко отозвался я. – Поэтому не хотел предоставлять ничего, кроме сухой информационной выжимки. Но этот разговор… Извини меня. Я никогда и ни с кем не позволял себе таких откровений.
– Ну, если не считать доктора Константина, конечно, – съязвил Оуэн.
– Он был моим врачом!
– Грачом, – Джереми тряхнул головой, пытаясь сбросить с себя раздражение. – Проехали, Боузи. Теперь мы оба на практике знаем, что психиатрия не стерильна. Но исключения в ней – как и везде – точно присутствуют. Это нам с тобой и поможет.
– Как? – я обхватил себя руками. – Ворвемся на работу к Константину и пожалуемся?
– Нет. – Оуэн, наконец, улыбнулся. – Пробежимся по моим болевым точкам из реальной жизни. Не все же нам твои дергать.
– Ты поделишься или будем играть в шарады?
