– А как он снился вам? – спросила Ирина, уже понимая, к чему приведет этот разговор. Вера взяла в руки маленькое фото, с любовью посмотрела на него и сказала:
– «Я чувствую его. Оно бьется. Он стучит мне вот так: «тук, тук, тук…» Я слышу его. Но оно стучит не мне… Я вижу то, что видит оно. Я чувствую то, что чувствует оно. Но оно не у меня…»
Слезы полились уже у обоих.
– Как его звали? – спросила Ирина.
– Сашка, – печально улыбнулась Вера. – Медведь Александр Федорович.
– Медведь, – Ирина мило улыбнулась и вытерла салфеткой слезы. – Моего сына зовут Миша, а мы с мужем зовем его медведем. Вы знали этого мальчика?
Вера улыбнулась и закивала.
– Мы дружили, – сказала она.
– А как он?…
– Неважно, – Вера не дала Ирине договорить. – Какая теперь разница? Частичка его живет в вас. И я рада даже этому.
– Спасибо, – сказала Ирина. – Спасибо вам и спасибо… ему, – девушка коснулась фотографии, улыбнулась лопоухому русому мальчишке и позволила Вере убрать фотографию обратно в свою сумку.
***
Она отдала работе в этом проклятом месте больше тридцати лет своей жизни, и так ей отплатили? Ее несколько раз вызывали на допрос, подозревая по каждому делу. Она понимала, что может пойти по всем этим делам, как соучастница, но что у них на нее есть? Свидетели? Кто? Одна половина давно лежит в могилах, другая – разъехалась, кто куда.
Татьяна Ивановна жутко нервничала. Годы уже не те. Не престало так волноваться на восьмом десятке.
Она выпила на ночь сердечных капель, вспомнила недобрым словом всех директоров интерната, о чьих темных делишках, разумеется, знала, и легла спать. Какого же было ее удивление, когда она, открыв глаза, обнаружила, что стоит посреди подвала того самого приюта. За спиной раздался детский смех.
– Кто здесь? – спросил хриплый старушечий голос.
– Мы, – ответил детский голос из-за спины, сопровождавшийся все тем же смехом.
Татьяна Ивановна стала медленно оборачиваться назад. Сердечные капли не помогали: сердце буквально выпрыгивало из груди. Еще не сделав полный оборот, воспитательница боковым зрением уже увидела тех, кто стоял за ней: одежда на них давно истлела, бледная кожа обтягивала кости, а местами они и вовсе были обнажены, вместо глаз у всех детей зияли бездонные черные дыры, волосы отсутствовали почти на всех головах, лишь на паре черепов можно было разглядеть поредевшие косы с почерневшими бантами, у некоторых на щеках сочился гной, а чьи-то щеки уже истлели полностью, открывая ряд гнилых молочных зубов.
– Татьяна Ивановна, – прозвучал тихий, еле слышный девчачий голос, но он словно громом отзывался в перепонках воспитательницы. – Татьяна Ивановна, я разбила стакан… И вы меня выпороли…
Из толпы мертвых детей вперед вышло то, что когда-то было девочкой. О том, что это была именно девочка, напоминало лишь оборванное, полуистлевшее платье, покрытое плесенью. Волосы, коротко стриженные еще при жизни, давно осыпались с черепа, а лицо больше напоминало лицо мумии, чем человека: ни ушей, ни носа на нем давно уже не было.
– Я слишком много налила воды в цветочный горшок, и вы снова меня выпороли, – продолжила говорить мертвая девочка, медленно, но уверенно подходя к Татьяне Ивановне, – а затем вы сказали всем, что это я сломала радио, хотя это вы сами и сделали это.
– Я тебя помню, – пробормотала старуха. – Ты…
– Олеся, – безэмоционально сказала та, что когда-то была Олесей, и толкнула воспитательницу.
Татьяна Ивановна закричала и провалилась в открытый люк, ведущий в погреб. Все, что она успела увидеть, это мертвые ухмылки детей, которые без труда закрыли крышкой люка выход.
Только к вечеру соседка, взволнованная тем, что Татьяна Ивановна не вышла во двор, как это было ежедневно принято, забила тревогу. Дверь выбивать не пришлось – у соседки хранились запасные ключи.
Тогда ее и нашли…