Тидей подсадил ее; человек он был очень сильный, и получилось это у него очень изящно. Сам он легко — хотя металла на нем было побольше, чем на Аойде, — вскочил на могучего рыжего коня; безликие господа в серебристых плащах сели на гнедых коней. Аойда не сомневалась, что зачарованные колдуном Абраксасом люди видят их на волшебных конях каких-то невообразимых статей, а ее, возможно, даже на единороге…
— Что с князем Мунитом и моей матерью? — спросила Аойда в дороге.
— Антенор Мунит признал себя недостойным высокого сана и передал его государю, — ответил Акамат Тидей спокойно. — Теперь он ждет государева суда, который оценит его деяния.
Аойда прикрыла глаза.
Вот она — смерть. Вот она — чаша с безвкусной прозрачной водой.
— Колдун хочет нас убить, — тихо проговорила она.
— Госпожа! — резко сказал Тидей. — Последите за вашим языком! Не смейте оскорблять государя в присутствии его верного слуги!
Аойда взглянула на него и горько усмехнулась:
— Воистину чудные времена: «Нельзя быть смелым, ибо смелость твоя оборачивается против друзей твоих; нельзя быть верным, ибо верность оборачивается предательством».
Двое в серебристых плащах вклинились между Аойдой и Тидеем…
— Эй! — возмущенно прикрикнула Аойда. Ее лошадь шарахнулась, чтобы не столкнуться с гнедым жеребцом серебристого. — Куда ты лезешь!
— Госпожа! Где ваша учтивость? — воскликнул Тидей. — Это самые приближенные слуги государя!
Аойда бешено оглянулась на него:
— А мне наплевать! Придержи своих дружков, Акамант. Почему я должна терпеть их наглость?
— Госпожа!
— Вот что, Акамант, нечего на меня орать! — взорвалась Аойда. — Я предпочитаю говорить с самим Абраксасом, а не с тобой. Я видеть желаю Абраксаса, а не этих… этих серебристых чучел! Поэтому замолчи и не смей мне указывать!
Как уже убедилась Аойда, повелительный тон очень хорошо отрезвлял зачарованных колдуном; сработало это и сейчас: на лице Акаманта промелькнуло растерянное выражение, но тут же, когда двое в серебристых плащах повернули к нему головы, к Акаманту вернулась прежняя самоуверенная дерзость.
Косоа, город, который до недавнего времени был столицей княжества Мунитайя, показался Аойде чужим из-за неприятного неестественного воодушевления городского люда. Аойде почудилось, что ее душат сгущающиеся чары — слишком, видимо, она приблизилась к их источнику.
Она рассеянно провела ладонью по платиновому оплечью. «Неужели я одна вижу эту жуть?» — подумала Аойда.
Абраксас-колдун обосновался в родовом замке князей Мунитов.
Аойда, в сопровождении своей охраны, въехала во двор замка и, подождав, пока ей помогут сойти с коня, вслед за Акамантом поднялась в бывшие покои князя. Раньше ей не часто доводилось здесь бывать — девушкам ни к лицу без приглашения появляться на мужской половине.
В приемной зале Акамант замялся, но тут бесшумно возник один из безликих в серебристом плаще и безмолвным поклоном пригласил Аойду пройти в сами покои.
Аойда вошла и остановилась посреди комнаты, в которой в напоминало о ее отце.
Кроме нее, в комнате никого не было.
— Какая наглость! — процедила она сквозь зубы.
«Ну нет! Это я здесь хозяйка — а он незваный гость», — р шила Аойда и смело опустилась в кресло, куда никто, кроме х зяина, садиться не имел права.
Зашуршали занавеси на двери в спальню. «Я — хозяйка!» напомнила себе Аойда и не обернулась: хозяйке не пристало оз] раться на всякие посторонние шорохи.
— Ваш наряд великолепен, госпожа! — услышала она голос. Вы действительно прекрасны!
Аойда повернула голову к вошедшему. Абраксас, внимател но глядя на нее, обошел ее кресло и сел в другое, напротив.
Был он невысок и невзрачен. Неопределенного возраста: ед можно было дать и тридцать, и пятьдесят лет. Серенькие волос и бесцветные глаза. Бледная кожа; один только сломанный нос выделялся на его лице. Одежда была такой же невзрачной, как внешность, но Аойда знала, что оболваненным чарами Абракс; кажется красавцем в златотканых одеждах.
Холодную сдержанность Аойды колдун принял за девичь застенчивость; он не сомневался — не мог сомневаться! — девушка так же покорна его волшебству, как и все прочие.
Налив вина в золоченые бокалы, колдун протянул один из них своей пленнице.
Аойда не пошевелилась.
«Святое Небо! — пронеслась у нее в голове догадка. — С хочет обесчестить меня! А потом, когда я ему надоем, он попрс сту отправит меня на плаху…» — и-ей стало мерзко, потому чп воображение услужливо подсказало ей картину: одурманенш чарами Абраксаса, она с восторгом принимает его ласки, а потом с тем же восторгом кладет голову под топор.
Небеса! Вот, значит, какую смерть предсказала ей чаша!..
Абраксас, видимо, счел, что слишком долго щадит стыдливость пленницы. Он отставил бокал и встал.
Его руки потянулись к шлему Аойды.
— Я помогу тебе раздеться, — проговорил он с варварскс нежностью.
И тогда Аойда сильным ударом ноги в пах отбросила его стене и вскочила, выхватив из ножен меч.
— Ах ты мерзкая тварь!
