В городе о моем отце ходило множество самых разных слухов. Особенно среди людей, которые никогда не видели его в деле. Якобы он просто прикидывался человеком или, наоборот, быком. И его божественное происхождение сошло на нет после многих лет скрещивания с дикими коровами и «раскрашенными леди». Даже мои кузины называли его монстром, а мне всегда хотелось, чтобы в отце видели просто отца, покрытого гусиным пухом или толкающего тачку с маками. Но тут, в дороге, люди наконец оценят его по-настоящему.
Мать не совсем на высоте. Много времени она проводит, собирая хворост и бычий помет, а потом молится вместе с другими женщинами. Лицо ее потемнело и покрылось морщинами, будто яблоко, оставленное на солнце. Лишенная прежних маленьких удовольствий – свежего салата, гогота гусей, нормальной кровати, – она как-то сгорбилась и усохла. По-моему, она скучает даже по нашим соседям из сумасшедшего дома с их предсказуемыми проявлениями безумия.
Иногда женщины собираются за фургонами, чтобы вместе стирать белье или плести уродливые соломенные шляпы. Но в основном они просто сплетничают.
– Велина, ты должна гордиться своим мужем. Подумать только, ведь он сам тащит ваш фургон, – с улыбкой произносит Ловина. – Мой Гарольд не согласился бы идти пешком.
– Да, Велина. Он ничем не хуже других быков! – хором подхватывают сестры Куигли.
– Наши мужья делают все, что могут, – парирует мать, и ее морщины опускаются вниз, словно крошечные надутые губы. – И нет никакой разницы, тянут они фургон или им правят. Мы приносим в жертву наше былое счастье ради клочка заросшей кустарником земли.
– Да не слушай ты ее! – засмеялся отец.
Мы сидели на краю лагеря, наблюдая за мужчинами, танцующими вокруг костров. Отец извлекал из копыт застрявшие там камешки и вручал мне для коллекции. Они были желтые и полупрозрачные с кружевным рисунком, похожим на соты. Вокруг ребятишки играли в салки. На небе ярко горели звезды.
– Велина просто не может видеть Запад таким, каким вижу его я.
Отец утверждал, что земные женщины неуравновешенные и близорукие.
– Они вроде бабочек, сынок. Если твоей матери хочется зелени или ее панталоны намокли от росы, она забывает про будущее. Поверь мне, когда мы поднимемся в эти горы и она увидит новые земли… Послушай, Джейкоб, когда мы туда доберемся, все будет по-иному, обещаю тебе.
Приходилось верить ему на слово…
Мы пережили череду тоскливых недель, постоянно страдая от нехватки воды. Все раздражены и ищут, на ком бы сорвать злость. Наши фургоны с трудом продвигаются вперед, похожие на деревянные чудища, пожираемые изнутри плесенью и древоточцами. Нас постоянно подстерегают опасности: ухабы, гадюки, гноящиеся раны. Один день неотличим от другого, разве что мы с Клемом наконец-то смогли вволю погонять мяч.
Разбив лагерь и привязав лошадей, мы отправились на разведку. Пройдя четверть мили к северу, обнаружили среди сосен поляну. В центре ее голубело обмелевшее озерцо, заросшее тростником. Позади нас белели полотняные крыши фургонов, пузырями вздувавшиеся над деревьями. А небо! Оно было того самого цвета, какой, казалось, мы ждали всю жизнь. Неземной сплав оранжевого и фиолетового обещал скорую грозу и ночной дождь, который, наконец, наполнит наши баки.
– Смотри! – закричал я, показывая на клубящуюся пыль, пронизанную светом. Будущий дождь в коконе красных облаков. – Клем! Видел? Отец говорит, что в старые времена…
– Джейкоб, давай лучше поиграем, – перебил меня Клем, вращая глазами.
Мать настояла, чтобы я взял с собой сестер подышать свежим воздухом. Это меня страшно разозлило, потому что девчонки должны скромненько заниматься своими делами и не лезть в мужскую компанию. Мы с Клемом посадили их рядом с большими валунами, чтобы обозначить границы поля.
– Джейкоб, готов?
Широко размахнувшись, я запустил мяч вверх, и он улетел гораздо выше пламенеющих осин. Мейзи и Доутс вежливо захлопали, а Клем побежал искать мяч. Осины затрепетали, я пустился вдогонку за Клемом, вглядываясь в желтую листву.
– Эй, это там не твой отец? – вдруг спросил Клем.
У отца началась осенняя линька. Рабочая рубаха висела на невысоком деревце. С веток свисали клочья черной шерсти. А отец терся головой о раздвоенный пень, круша рогами трухлявую древесину. Постанывая, он сильнее напирал на пень, и по его спине пробегала судорога удовольствия.
– Нет, – солгал я.
Услышав мой голос, отец резко остановился и топнул копытом:
– Ребята, что вы тут делаете?
Я почувствовал себя предателем. Отец предпочитал выполнять свои животные функции без свидетелей.
– Здравствуйте, – тоненьким голосом проговорил Клем. – Мы просто играли в мяч с вашими близнецами.
Мы все обернулись. Девочки пошли к озеру, чтобы справить естественные нужды. Мейзи развернула клетчатый «занавес скромности» и загородила Доутс. Оглянувшись, она заметила нас и, вскрикнув, выпустила его из рук. Ветер подхватил материю, и взору открылась оцепеневшая от ужаса Доутс, сидящая на корточках с голыми ногами.
– Аааа!
И Доутс спряталась за камень.
– Господи, – проворчал отец, отворачиваясь. – Надень панталоны, Доутс.
