– У него нечего было красть, – сказала она. – Малькольм – выходец из бедной семьи, с трудом пробился в медицинский колледж. Бессребреник. Сейчас таких врачей не найдешь. Ну, разве кто и мог бы на что-то позариться, так это коллекционер, знающий толк в гаитянских и африканских масках, тотемах. Но, мне кажется, все они бессмысленно испорчены и разбиты.
– Некоторые – да. А вам известно, сколько всего их у него было? Тогда мы могли бы составить список и искать недостающие.
Лотти бросила на меня вопросительный взгляд. Я отрицательно помотала головой.
– Нет, детектив, я не знаю. Несколько раз он приглашал меня к себе, и всегда присутствовали еще гости. У него, на мой взгляд, только в гостиной было около двадцати предметов искусства. Не знаю уж, сколько в спальне. Но в целом примерно тридцать – сорок.
Роулингс старательно все записывал.
– Уверены, что у него не было врагов? Ну а, допустим, обиженные пациенты?..
– Ни врагов, ни обиженных пациентов! Они могут быть у грубых и высокомерных врачей. А доктору Треджьеру не были свойственны эти качества. – Лотти произнесла это несколько напыщенно, даже надменно. – И у него были золотые руки. Лучший умелец из всех, кого я когда-либо знала. Даже среди опытных специалистов высокого класса.
– Журналисты считают, что это могла быть банда уличных хулиганов, – добавила я.
Роулингс пожал плечами.
– Вообще-то большинство преступлений в этом районе действительно совершается уличными бандами. И не из-за каких-то специфических криминальных наклонностей, а потому, что те или иные подростки тусуются в определенном месте.
Он указал на огромную городскую карту, пришпиленную к стене.
– Традиционно центр «Гарбанзос», то есть смелых налетчиков, находится здесь. – Он ткнул пальцем в район Ригли-Филд. – «Белые властители» тусуются в местах, расположенных ближе к – северу. Но за последний год «Гарбанзос» тоже переместились на север, в испаноязычную часть города.
Массивный палец очертил ареал между Бродвеем и улицей Фостер.
– Еще одна шайка из Гумбольдт-парка «Львы» заявила, что это их суверенная территория. Возможно, те или другие возомнили, что Треджьер каким-то образом связан с ними. Ну, допустим, снабжает их наркотой или в том же духе.
– Нет! – Глаза Лотти сверкнули. – Выбросьте это из головы. Не оскорбляйте память Треджьера даже помыслами о подобном.
Роулингс сделал примирительный жест.
– Ну что вы, док. Я согласен с вами и разделяю ваши чувства. Нет ничего даже отдаленного, я бы сказал, специфического, что могло навести нас на подозрения в отношении Треджьера. Но, как полицейский, я должен принимать во внимание все обстоятельства.
Скорее всего, он имел в виду надписи-граффити – инициалы Треджьера, намалеванные на стенах в перевернутом виде. Полицейские знают, что означает эта «черная метка»: жизнь такого-то обречена, он погибнет. Я была знакома с Малькольмом не один год и знала: никаких связей с бандитами у него нет. Другое дело – извлечь пулю у раненого или составить постмортем. Но кто знает, чем он занимался в юности, когда родители из райских кущ Гаити пересадили его в джунгли Чикаго? Может, стоит поинтересоваться?
Роулингс расспросил Лотти о художнице Тессе Рейнольде, обнаружившей Малькольма убитым. Лотти снова разозлилась и отвечала высокомерно.
– Они были друзьями, а может, и любовниками. Но это не мое дело. Хотели ли они пожениться? Возможно. Но ординатор клиники – человек, чья жизнь почти полностью отдана больнице и в меньшей степени – друзьям и знакомым. Да и к кому ей было ревновать? Не к какой-то другой, хм, особе? У него бы на это просто времени не хватило.
– Уж не подозреваете ли вы ее, детектив? – спросила я, представив себе Тессу, высокую, порывистую, всем сердцем преданную Малькольму и своей работе. Она души не чаяла в своем творчестве – скульптуре из металла. Но не до такой же степени, чтобы сесть из-за предметов искусства в тюрьму.
– Она – крепкая молодая женщина, – продолжал Роулингс, – возится со своими железяками, и плечи у нее, что каменные. А кто-то именно с такой мускулатурой и укокошил хрупкого доктора. – Он веером разложил на столе фотоснимки: некто, уже не Малькольм, с выбитыми мозгами, просто труп.
Лотти, тщательно изучив их, передала мне.
– Вот головоломка, а? – сказала она спокойно. Если Роулингс и желал потрясти ее, то выбрал не лучший способ.
Тот, кто это натворил, – продолжила Лотти, – полон нечеловеческой ярости. Не Тесса.
Я не могла похвалиться стальными нервами, особенно при опознании изуродованных тел, хотя и довелось повидать многое, ведя защиту подозреваемых... Я тщательно рассмотрела каждую фотографию. Не знаю, что я искала там. Бело-черное крошево на затылке и левой части черепа – жуткая студенистая масса, пятна на плечах, хорошо увеличенные пятна крови на деревянном полу – у Малькольма не было ковров, только циновки.
– Его втащили из спальни в гостиную? – спросила я Роулингса.
– Да. Вы же знаете такие квартиры, стоит попасть внутрь, и одним ударом можно вышибить любую дверь. Так они и сделали.