Глядя на нее, я подумал, что неплохо, если бы она осталась у меня насовсем. Хотя она и говорила, что замужество ей ни к чему, все это ерунда: если по всем правилам повести атаку, Нина сдастся. В конце концов, наши разговоры о женитьбе носили чисто теоретический характер. По-настоящему я не делал ей предложения. В Ленинграде я редко бывал дома: командировки, разъезды, да и темп жизни там совсем иной — некогда предаваться грустным мыслям и скуке, а в Великих Луках все по-другому: я веду оседлый образ жизни. Заводские дела отнимают у меня большую часть дня, а вечера свободные. В театре я просмотрел почти все спектакли сезона: Архиповы в этом смысле взяли шефство надо мной. И надо сказать, театр в городе неплохой и актеры подобрались приличные.
С месяц я с удовольствием занимался благоустройством своей новой квартиры: покупал разные вещи, приколачивал в ванной и на кухне полки, кляня несокрушимый железобетон, долбил шлямбуром дырки в капитальных стенах, развешивал любимые офорты и картины, которые вот уже много лет при случае покупал, сам выстругал, покрасил лаком и приколотил к стене большую книжную полку. В секциях мои книжки уже не помещались. А когда все это сделал, заскучал. Домой меня вечерами перестало тянуть: какая радость одному в большой, пусть и благоустроенной, квартире?
С тех пор как я уехал из Ленинграда, у меня не было ни одной женщины. И последнее время я все чаще и чаще вспоминал Нину. Бывая в цехах и заводоуправлении, я иногда останавливал взгляд на девушках и молодых женщинах. И, наверное, в моем тоскующем взоре было нечто такое, что несколько озадачивало женщин, вызывая у них тоже ко мне интерес. Ни капли не смущаясь, некоторые из них оценивающе разглядывали меня, вызывающе улыбались. Я спохватывался — все-таки я директор и нечего пялить глаза на молодых работниц — и, не оглядываясь, уходил, провожаемый их взглядами. Как-то в заводской столовой я снова увидел Юльку. Она сидела за столом с тремя девушками. Одну из них я узнал — Машу, дочь уволенного мною с завода Кривина. Я поздоровался с ними. Юлька улыбнулась, сверкнув белыми зубами, а Маша без улыбки внимательно посмотрела на меня. Обедая за другим столом, я несколько раз ловил на себе пристальный и, как мне показалось, недобрый взгляд этой девушки. «Уж не за отца ли она на меня обижается? — подумал я. — Только вряд ли, она привыкла, что его часто увольняют…» И потом, встречая в цехе или в коридоре заводоуправления Машу, я всегда наталкивался на ее пристальный серьезный взгляд. Такое впечатление, что она хочет мне что-то сказать, но не решается. Маша была постарше Юльки и совсем неинтересная: грузная фигура, крупная голова на короткой шее, светленькие завитые волосы, толстый нос, но у нее были умные серые глаза и очень белая кожа. Возможно, если бы она со вкусом оделась, то стала бы симпатичной. Хотя ноги у нее и полные, но довольно стройные.
Всякий раз при мимолетной встрече с Юлькой я надолго выбивался из колеи: Юлька по-прежнему остро, до щемящей боли, напоминала мне Рысь… Несколько раз я специально приходил в формовочный цех, где она работала на мостовом кране, надеясь увидеть ее, но Юлька журавлем в небе проплывала на своем кране и не замечала меня. Огромная бетонная панель, зацепленная крючьями за арматурные петли, будто самолетное крыло, скользила над цехом, волоча за собой неровную колеблющуюся тень. Как-то я завел разговор о Юльке с начальником цеха Григорием Андреевичем Сидоровым. Собственно, даже не о ней, а вообще о молодежи: как работают, отдыхают, где учатся… Харитонов, тот самый верзила, что рассказывал анекдоты про Чапаева, прекрасно играет на гитаре, танцует и учится в вечернем индустриальном техникуме. Неделю назад его назначили бригадиром. Я только подивился про себя: Леня Харитонов произвел на меня совсем другое впечатление: мне он показался типичным зубоскалом, разболтанным и равнодушным к своему делу. Где же моя интуиция, черт подери?! Худощавый паренек с девчоночьими глазами — его звать Вася Конев — в этом году поступил в институт, избран в комитет комсомола… Может быть, Сидоров ничего и не сказал бы о Юльке, но, проследив за моим взглядом (я в этот момент смотрел на Юльку, притормозившую над нами), заметил:
— Родионова, по-моему, нигде не учится…
Вот как, ее фамилия Родионова!
— …В художественной самодеятельности участвует, — продолжал начальник цеха. — Поет, танцует… Вы бы посмотрели, как она пляшет! Лучшая крановщица цеха… Вот только…
— Что только? — взглянул я на него, видя, что начальник замялся.
— Какая-то неактивная во всем остальном, кроме самодеятельности… Свое отработает — и до свиданья! Никакие общественные мероприятия ее не интересуют. Попросил я ее заметку в стенгазету написать — наотрез отказалась, а знаю, пишет стихи… Правда, никому не показывает…
«Откуда же ты знаешь, если не показывает?» — подумал я.
