И опять отец Антоний молчит; слышно, как тихо он там вздыхает.
– Что ж, можно пойти и дальше…
Но тут же она испугалась: сразу всё рвать? Невозможно!
– Нет-нет, просто давай я тебе сама позвоню.
Это был затасканный эвфемизм. Антоша, конечно, понял.
– Давай.
– Но… – Нет уж, так обыденно расставаться ей тоже не хотелось. – Неужели тебе совершенно всё равно?
– Анечка! – и как когда-то на давней-давней исповеди, та же неповторимая, сразу узнанная, старческая ясная интонация. – Ты помнишь,
– Помню.
– И давай никогда, никогда к этому разговору не возвращаться, прошу тебя!
– До свидания.
– С Богом.
Конец вышел резок, потому что она обиделась. Кого ты это спрашиваешь. Того, кто звонил в час ночи. Того, у кого заплетался язык, кто приходил в гости с шампанским и чокался рюмкой, пряча от родителей бутылку. Кто слушал деструктивную музыку. Кто любил «Доктора Фаустуса». Вот кого. А не кого.
