И позже, позже уже, на исходе, сама с собой, в полубреду, в одиночестве, договаривая с ним, невидимым, недоговоренное, не высказанное вовремя, рвущееся на свет, всё не умея остановиться…
– А знаешь ли, батюшка, знаешь, отец Антоний, что у меня сейчас внутри?
– Что, Анечка?
– Каша.
– Какая такая каша?
– Кровавая-с.Это конец был.
В середине августа Аня простилась с батюшкой, с Петрой, Олькой, Викой, Глебом, всеми дальними и близкими друзьями, раздарила пластинки и книги: она знала, что не вернется. До последних дней ей казалось, что не поздно еще и передумать, что она, возможно, никуда и не поедет, что всё это понарошку. Пока не почувствовала, буквально за несколько дней до отъезда: жизнь ее в этом городе, в этой квартире давно уже невыносима, жизнь внаглую выпирает ее вон, даже друзья представились вдруг нелюбящими, далекими, чужими. Глеб с тех велосипедных пор так и не появился больше, пока она сама не позвала его прощаться; Петра по-прежнему жестоко и мрачно пропадала где-то, едва ли не пряталась от нее, только в день отъезда ранним утром раздался звонок – это Петра решила наконец сказать ей «до свиданья». Их разговор не продлился и минуты. Милая Олька всерьез собралась за рыжего Володю и вмиг стала далекой, себе не принадлежащей; Вичке итальянцы дали грант на два года, в сентябре она собиралась в Пизу… Всё сходилось один к одному: немыслимо было не ехать.
Счастливо оставаться, отец Антоний! Дай Бог, не встретимся никогда.Конечно, она не выдерживает. Конечно, идет. Она думает – два года позади. Два года выживанья в новой стране, в перевернутом мире, с онемевшим от боли сердцем, без писем –
Сама она письма, конечно, писала, но редко, в две-три особо невыносимые минуты, болезненные и простые, – когда спокойный и бледный отец Антоний входил поздним вечером в ее комнату, тихо садился на краешек кровати. Всегда молчал! Она зажигала свет, и призрак растворялся, доставала ручку, заполняла бумагу мелкими круглыми буквами. Ни на одно из ее писем он не ответил. Звонила несколько раз – никто не подходил к телефону, даже сосед. Не отвечала и Петра. Глеб учился в семинарии, присылал ей на Рождество и Пасху шутливые открытки в две строки. И Аня закрыла глаза: умерли, просто умерли эти люди.
Через два года Аня решилась приехать, пусть ни к кому, пусть ни к чему – но потянуло домой совсем уж непереносимо. Получила даже от своего университета небольшой фант на путешествие, на летние каникулы, просто поработать в библиотеке, в архиве,
Как только она решилась лететь в Москву, сразу же, задолго до отлета, началось наваждение. Ей снилось и снилось десятки раз, как она едет в аэропорт, как мучается в самолете от ужасных предчувствий, от ноющей надежды, как приезжает и наутро просыпается в собственной квартире, просыпается совсем рано, разрыв во времени, ее подташнивает,
