Земная гетерофония, юдоль обрывков неуслышанности, дает пристанище не только «музыкальному творчеству» (в противном случае подобное творчество было бы возможно не более чем импровизации в арифметике), но и демократии как таковой, которая, по сути дела, есть власть разноголосицы. Если бы требовалось указать самую лучшую иллюстрацию природы демократических институтов, то таковой было бы знаменитое Новгородское вече с его процедурой перекрикивания, определяющей принятие решений. В современных политических системах изначальная природа, условие sine qua поп демократии достаточно закамуфлировано, однако во всех своих достоинствах и недостатках демократия есть реакция на помехи в трансляции Зова. В экзистенциальном поле помехи приводят к консолидации субъекта, а в социально-политическом измерении они же вызывают демократию как наиболее эффективную форму обуздания разноголосицы. Впрочем, в изобилии возникают и не столь совершенные образования: разрушение хроносенсорики, вплоть до специфической нечувствительности к музыке сфер, является важнейшим источником мутаций социокода, а следовательно, и политических инноваций.
Синтез линейного времени — это, вероятно, последняя антропогенная революция, когда разломы прошли не только по фронту социального и психологического, но затронули и сенсорику. Предыдущее физиологическое вмешательство (внесение
В картотеке прикладных стратагем цинического разума Александра Секацкого нет карточки «толерантность».
Все искусство правильного соприкосновения усиками для него равнозначно включению светодиода power.
Частые, длительные и затратные события академической жизни Саша принимает с неуловимым усилием, заметным лишь по двойному, как у птицы, наклону головы, когда ее горящий пытливый взгляд сосредоточен на какой-то невидимой точке схождения и распада причинных цепей. И та же корректная иноприродная отстраненность, в зависимости от собственной меры простоты принимаемая собеседником за легкомысленность или высокомерие.
Аудитория, к которой он приходит впервые, привычно расслабляется, ожидая подачек. В эпоху больших идей, когда внимание публики легко направлялось по диалектическим желобкам, профессор философии нагло полагал, что всегда будет оправдан от имени жанра. Теперь, когда вассал оказался наедине совсем с другой, неуловимой инстанцией вкуса, а мир внезапно распался на осколки слов, война авторов с графоманами ведется, как это было всегда, в рассеянном времени профана за его блуждающее внимание.
Те, на чьих скромных возможностях строится высокая игра, не подозревают, что мера их сопротивляемости слову, подозрительности к автору и равнодушия к теме индексируется в момент, когда они достают из сумочек губную помаду, а поправки заносятся на планшет речевого модулирования рефлексивной цепочки еще до того, как они напишут первое слово. Аналитическая машина запускается плавно, Сашин ровный, без риторических пауз и подъемов, голос достигает первой отметки на скрытой шкале интенсивности. Через минуту шум смолкает, в следующую устанавливается тишина. Все. Слабая органичность исчезает в незримом вращении языка.
Речь Секацкого развертывается, как лента Мебиуса: однажды прислушавшийся бежит с некоторым постоянным ускорением по ее внешней стороне, быстро и незаметно для себя проворачиваясь вокруг условной оси. Возникающие эффекты головокружения и напряжения смешиваются и сепарируются в смысловые порядки с запаздыванием, время которого зависит от возможностей считывающего и преобразующего устройств гироскопа.
